Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Приведите сюда этих глупцов!
Несколько шакирдов бросились выполнять распоряжение. Под убийственными взглядами шакирдов те двое опустились на колени, повесив голову на грудь. Перекошенное лицо хазрата было страшно. Начался допрос:
– Ну, и куда ты собрался? Почему не испросил разрешения?
Один из провинившихся только открыл было рот, чтобы ответить, как все завопили:
– Врёт он, врёт! Сбежать хотел. Лошадь до Кышкара нанять собирался!
Второй и вовсе не стал ничего говорить. Хазрат, прочитав несколько аятов и хадис, изрёк, что без разрешения наставника шакирд не должен выходить даже во двор, чтобы совершить омовение. Напомнил, что отцы доверили ему сыновей. Сбежав из медресе, они пошли против воли собственных родителей, а это является величайшим грехом.
– Самое страшное наказание в аду ждёт тех, кто идёт наперекор воле своих отца и матери!
Такими словами завершил он своё наставление, а потом скомандовал:
– Ложитесь!
Те легли. Хазрат приказал хальфам каждому дать по тридцать ударов плетью. Вмешался Хромой:
– А ну, снимите казакины, свиньи! – и принялся стаскивать с бедняг верхнюю одежду, оставив их в исподнем.
Началось наказание. Несчастные корчились, вздрагивали при каждом ударе, издавали страшные сдавленные крики, громко стонали. Однако расправа не приостановилась. Под конец оба замолчали и лежали неподвижно.
Вот один поднялся с большим трудом и сел. Тело его содрогалось в конвульсиях, словно в приступе эпилепсии. Другой остался лежать неподвижно, никак не реагируя на приказы хазрата:
– Встань! Встань!
Тогда два шакирда потащили его и положили на широкое саке. Хазрат снова принялся молиться и читать шакирдам нравоучение, говоря, что любит их как своих детей, что за подобное поведение их ожидает страшное проклятие. Из глаз его при этом текли слёзы. Многие шакирды, глядя на него, принялись плакать. Залились слезами и все остальные. Медресе дружно проливало горючие слёзы. Хазрат воздел руки:
– Пусть всем прочим Аллах внушит полезные знания, которые не позволят им ослушаться наставника и отца с матерью! – сказал он и снова принялся молиться.
На том всё закончилось.
Теперь шакирды искренне ненавидели ослушников ещё и за то, что они причинили хазрату столь великие страдания, довели до слёз. Медресе объявило им бойкот, их презирали, унижали, над ними издевались. В шумном доме среди сотен себе подобных подростков они были совершенно одиноки, словно попали в плен к врагам. Никто не хотел дружить с ними, никто им ни разу не улыбнулся, никто доброго слова не сказал. Завидя несчастных, в них тыкали пальцами и кричали:
– Глядите, вот они!
Взрослые говорили младшим:
– Вот, видите, что с вами будет, если осмелитесь выкинуть что-нибудь без благословения хазрата!
Те в страхе шептали про себя: «Не дай нам, Аллах, испытать такое!» Просили Пророка защитить их.
Прошла неделя, прошёл месяц, время делало своё – спины несчастных потихоньку заживали, вместе с тем таяла и враждебность в душах шакирдов.
Медресе снова вернулось к привычной жизни.
19
Халим прочитал большую часть «Шамсии», погулял с шакирдами на пикнике, а там и домой пришла пора ехать.
Его встретили всей семьёй – ласковая мать, любящие сёстры, отец, который так им гордился, братья. Как и в прошлый раз, в его честь были приглашены гости. Мать несколько дней кряду топила баню, чтобы доставить сыночку удовольствие. Родственники, близкие и дальние, каждый день приглашали его на чай или на обед. А муж старшей сестры возил даже в соседний аул.
Так пролетели чудесные дни отдыха, пора было приниматься за дело. Год выдался дождливый – не успели справиться с прополкой, как подоспела пахота. Мужчины теперь каждый день на заре брали с собой катык в берестяных туесках, краюху хлеба, варёные яйца и уходили в поле. Женщины, заполнив детские тележки треногой, молоком, катыком, водой и хлебом, спешили на прополку. Халим, как в старые времена, садился в телегу впереди снох и сестёр и вёз их в поле. Там, проклиная всё на свете, дёргал изнеженными, отвыкшими от работы руками здоровые чертополохи, колючий осот, тащил дягиль, который сидел в земле так крепко, словно был посажен туда навечно, рвал на части длинные плети вьюнка, который всеми своими частями – стеблями, верхушками, корнями – душил в своих объятиях овёс и полбу.
В небе звенели жаворонки, томно, на сорок ладов гудели пчёлы, насекомые и пташки поражали разнообразием, порхали яркие бабочки, знойный день был наполнен тончайшими ароматами – казалось бы, нет удовольствия больше, чем быть в такое время в поле, работать там, но Халиму ничто не было в радость. Да и может ли нравиться работа, которую делаешь против воли, – тягаться с ядовитым чертополохом, с осотом, который безжалостно язвит руки, с вьюнком, казавшимся Халиму лишённым всякой логики? Ему ещё вчера опостылело всё это. Солнце, нещадно обжигавшее спину, невольно напоминало прохладные комнаты медресе. Он знал, что его ждёт в ауле, и не хотел ехать домой, пытался даже придумать какой-нибудь предлог, чтобы подольше задержаться в городе. Ведь он считал себя не просто Халимом, а хан-Халимом, «Шамсия»-ханом. Он высоко поднялся – намного выше обычных людей, – а значит, и прав у него больше. Его забитая логикой голова никак не могла мириться с такой несправедливостью. Разве он для того учится, чтобы ползать в этом море хлебов наравне с Галимой-джинги, которая никогда нигде не училась! И как тут не злиться! А ещё прохожие мужики, стар и млад, завидев его, насмехаются: «А-а, шакирд тоже при деле! Ну, ну! И как оно? Не кусается чертополох-то? Да, здесь тебе не медресе, чтоб бока отлёживать!» Халим, слушая это, готов был лопнуть от злости! Перед обратной дорогой он снова насупился: один среди женщин. Они навалились в телегу, как горшки, а он, «Шамсия»-хан из городского медресе, вместо возчика у них! Какое унижение! По дороге встретился молодой зубоскал. Он поздоровался и закричал:
– О, шакирда запрягли! Ты что же, горшки продавать поехал?! Горшки! Горшки! Разбирайте горшки!..
Женщины громко смеялись, а Халим покраснел до самых корней волос. Глаза его недобро загорелись. Этот смех казался ему издёвкой не только над ним самим, но и над всем медресе, включая самого хазрата. Он проклял в душе и прополку, и женщин, сидевших в телеге, и всех встречных мужиков с их несносными шутками. Дома попавшемуся ему на глаза старшему брату заявил:
– Я вам не кучер, чтобы жён ваших возить! Завтра не поеду! Если надо, сам поезжай!
– Ладно, ладно, поеду, поеду, – отозвался брат, – если вместо меня пахать будешь.
– А что, и буду! С радостью! – храбро сказал Халим.
Утром он сел
