Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Да и потом, друзья, давайте-ка взглянем на казанских шакирдов с другой стороны: ведь все до одного погрязли в непотребных делах, завели себе шлюх. Один, как видно, забыл, что они немалых денег стоят, завёл сразу не то двух, не то трёх. А от кышкарских да сатышских шакирдов все девушки, все молодушки плачут – ведь проходу сердечным не дают! А наши шакирды, слава Аллаху, словно ангелы, чисты и непорочны. Кто о них слово дурное скажет?… Болтают, правда, будто Салих из аула Амин со снохой Ахмета Сенокосца путался, а Малышка Абдрахман гуляет с дочкой хозяина постоялого двора. И про Салаха-хальфу ходили разговоры, будто с матерью шакирда своего в греховной связи состоит. Так ведь всё это – навет, клевета, не более!
Никто в медресе не сомневался: то, что рассказывают о шакирдах Казани, Кышкара, Сатыша, – чистая правда. А что касается их собственного медресе – это, конечно же, клевета. А как же иначе?!
И удобство помещений, и внутренний распорядок, и правила, включая взаимоотношения с хальфами, – всё это с прочими медресе не идёт ни в какое сравнение. Всё здесь прекрасно. Кончались эти хвалебные речи всегда одинаково:
– Нам очень повезло, джигиты, что попали мы в это медресе! – Благодарили отцов, братьев за то, что привезли их сюда. Потом кто-нибудь говорил: – Только бы хазрат наш жил долго! – И все желали хазрату доброго здоровья.
– Ну, а если он всё же помрёт, кого бы вы хотели видеть на его месте? – спрашивал вдруг кто-нибудь из шакирдов.
Понятно, каждый желал видеть на этом месте своего хальфу, а потому крик поднимался невообразимый. Мубаракжан-хальфа, который только что был таким опытным и умным, оказывался круглым невеждой, просто дубиной; Ахметшакира-хальфу, слава которого как великого знатока логики, якобы, гремит по всей округе, за невежество и глупость обзывали оскорбительным словом «ганка»; а хвалёных мастеров спора Мухсина Трещётку, Фазыла Тряпку и прочих честили тупицами. В конце концов, кто-то говорил:
– Нет, друзья, нам бы кого-нибудь получше – из Кышкара или Казани.
И тут те же парни, которые только что бранили Мубаракжана-хальфу и Ахметшакира-хальфу за невежество, набрасывались на говорившего:
– Да ты что, спятил, что ли?! Нет там никого, кто мог бы сравниться учёностью с нашим Мубаракжаном-хальфой! Или с таким знатоком логики, как Ахметшакир-хальфа!
Они орали, бранили товарища, посмевшего сказать такое, и, накричавшись вдоволь, снова начинали хвалить своё медресе, хотя знали, что оно уступает казанским и кышкарским, что им не устоять в учёном споре с теми шакирдами, что даже при одном упоминании о таком споре у них от страха начинают дрожать колени, и что где-то в глубине души, в самых потаённых уголках её, каждый страстно мечтает учиться в Казани или Кышкаре.
Прошло немного времени, и в медресе разразился страшный скандал. Вдруг стало известно, что из него сбежали два его лучших питомца, гордость и «солнца» его – Индюк Шакир и Гата Сырой. Взволнованные шакирды шушукались по углам и вели себя так, словно случилось нечто ужасное. Старосты медресе, так называемые кадии, и несколько взрослых шакирдов отправились на поиски пропавших. До полудня о них ничего не было слышно. И только вечером усталые, выбившиеся из сил, они вернулись, на чём свет ругая беглецов и удивляясь ловкости, с какой им удалось скрыться. Но больше всего шакирды не могли взять в толк, как решились они уйти самовольно, не испросив благословения у хазрата. Отношение к этим двоим резко изменилось. Теперь они в глазах шакирдов были чем-то вроде воров и дезертиров. И все тут же в один голос стали уверять, что давно примечали за ними дурное. Бедняг обвиняли во всех грехах, какие только возможны, и, в конце концов, добрались до родителей: «Чему ж тут удивляться, если отец его отбил невестку у такого-то мужика и гулял с дочкой такого-то бая?!» Самовольный уход каждый воспринимал как личное оскорбление. Шакирдов душила обида и желание отомстить изменникам.
Настал вечер. Каким-то чудом стало известно, что беглецы объявились в Кышкаре. Они унизили, вываляли доброе имя родного медресе в грязи! Шакирды ненавидели их теперь ещё больше, словно это были заклятые враги ислама. Великовозрастные питомцы медресе строили планы. Одни предлагали нанять лошадь и приволочь негодяев назад. Другие были за то, чтобы вздуть их хорошенько да бросить на дороге. Задуманное выполнить не успели, потому что поступила новая весть: «Беглецы в Казани». Страсти вспыхнули с новой силой, пошли домыслы, предположения. Обдумывались новые планы мести.
Не успело медресе угомониться, как кто-то из шакирдов закричал:
– Ведут!
Что тут началось! Все, давясь и толкаясь, бросились во двор.
– Ведут, ведут! Два кадия за руки их держат! – сообщили стоявшие впереди.
Шакирды ждали, затаив дыхание, словно собирались увидеть дрессированных медведей. Вот в воротах с понурыми головами показались оба беглеца. Каждого с двух сторон вели по два человека. Шакирды сурово разглядывали злодеев. Один из «конвойных» прокричал, обращаясь к хальфам:
– Вот, нашли! На постоялом дворе прятались. Лошадь до Кышкара на вечер заказали.
Не успел он договорить, как шакирды хором принялись мяукать на все голоса: «Мяу, мя-у-у-у!». Решив, что кошачьего концерта для провинившихся маловато будет, какой-то шакирд подошёл и треснул одного беглеца по шее. Другой шакирд ударил его товарища. Через минуту уже всё медресе молотило бедняг кулаками так усердно, словно работали на току. Каждый считал святым своим долгом дотянуться до злодеев хотя бы разок.
Те скоро упали. Тогда в ход пошли пинки…
– Довольно, довольно!
Шакирды подчинились. Лишь Хромой подошёл к лежавшим на снегу бедолагам и пнул их, обругав свиньями. Кто-то крикнул:
– А ну, вставайте, свиньи!
Те попытались встать, но не смогли удержаться на ногах и снова упали. Четыре шакирда равнодушно подняли перепачканных в крови парней, словно это были не люди, а мешки с мусором, и поволокли в столовую. Толпа увязалась следом.
– Запри свиней этих в умывальной комнате! – распорядился один из учителей.
– Да хазрату сообщи! – сказал другой.
Вот медресе дружно загудело:
– Хазрат идёт!
Все затихли. Вошёл хазрат. Глаза широко открыты, лицо красное, озабоченное – он сегодня не был похож на себя. Не садясь
