При свете зарниц - Аяз Мирсаидович Гилязов

Вот как, Асылов!.. Что и говорить, до этой минуты я заносился перед Сираем, смотрел на него свысока. Но вот сейчас я почувствовал себя на одной доске с ним. Мы с Сираем словно остались далеко позади, а вперёд смело и уверенно выступил только он – Асылов.

Рядом с ним, высоким худощавым парнем, с круглыми большими глазами, в новой форме с жёлтыми пуговицами, мы с Сираем выглядели, конечно, довольно неказисто, и хочешь не хочешь, а приходится признавать своё поражение. Как я смеялся над Сираем, обзывая его оболтусом или мешком с потрохами, точно так может смеяться надо мной Асылов…

Как же обидно сознавать своё поражение! Хоть бы взяли в армию, прямо сейчас!..

Но в военкомате об отправке в армию и речи не вели. Нас много собралось со всего района, построили во дворе, пересчитали, сверили по списку, потом был медицинский осмотр, но об отправке на фронт никто не говорил. У меня не шёл из головы Асылов. Ни гнева, ни злости на него у меня не было, но я чувствовал себя раздавленным, лишним человеком, и даже в аул не хотелось возвращаться. Мне пришла в голову мысль попросить об отправке на фронт самого военкома. Я шепнул об этом Рафгату, и вот мы вдвоём стоим перед военкомом. Улыбнулся военком, поднялся с места, похлопал нас по плечам и говорит:

– Как придёт срок, мы вас вызовем. А пока учитесь, да чтобы на пятёрки, Красной Армии очень нужны не только храбрые, но и образованные люди.

На обратном пути домой я и говорю:

– Вот, Сирай, мы ходили к военкому и сказали, что мы трое хотим идти на фронт добровольцами.

– Как? И за меня говорили? – вытаращил глаза Сирай.

– И за тебя. Чем ты хуже нас?

– Вот было бы здорово, – поддерживает меня Рафгат, – Сирай – доброволец! Что сказали бы в ауле? Вот бы разговору было: Сирай добровольно ушёл воевать!..

– Обрадовались бы, – говорю я.

– А это почему?

– Все ведь знают, что ты потихоньку воруешь муку. И хороший наставник у тебя есть по этой части, вместе вы и рыбу из чужих вершей воруете. Иногда и гусей. Вместе и выпиваете.

– Да, все облегчённо вздохнули бы, – добавил Рафгат.

А Сирай даже не пытался и отпираться.

– Насчёт гусей – клевета, – наконец сказал он. – Но я вам не верю, не обрадовались бы, не сказали бы так люди. Сказали бы: если сам ушёл воевать, значит – герой.

– Может, кто бы и так сказал, но и другие бы разговоры были…

У околицы нас ждала Рузиля. Видно, она давно уже на этом посту дежурит, замёрзла, вся даже посинела. Рафгат как увидел её, выпрыгнул из саней и побежал навстречу Рузиле. И она бежит. Забыла про мороз и про нас…

– Вот про Рафгата, когда он уйдёт на войну, будут говорить только хорошие слова, – сказал я.

Сирай молчал и думал о чём-то своём.

11

В тот день, когда пришло письмо от отца, у нас с мамой получился такой разговор.

– Всё-таки ты завёл шашни с дочерью Фатимы! – сказала она с раздражением. – Брат твой чуть было не споткнулся, беда и от тебя не далеко ходит, глаза вон как сверкают! Хоть озолоти, а дочь Фатимы – это дочь Фатимы, и никуда от этого не уйдёшь. Яблоко от яблони недалеко катится!..

Я вспыхнул. Мама у нас – женщина обычно справедливая, добрая, но когда речь заходит на эту тему, её как будто подменяют. Такие же разговоры были у нас в доме и тогда, когда брат Калимулла начал поглядывать на девушек. И вот сейчас то же самое! Я и не заметил, как начал кричать:

– Поменьше слушай брехню аульских кумушек! Зачем ты говоришь об Арзу такие гадости? Разве ты не видишь сама, как она ухаживает за Май-эби, какой у неё в доме порядок! А мало ли она в колхозе работала? А сколько она в школе работает, ты знаешь? Да разве дочь отвечает за поведение матери? Да и не знает она своей матери, ведь она воспитывалась у дедушки! Может, и про Хабибрахмана-абзый скажешь что-нибудь? Она!.. Она!..

Мама даже растерялась:

– Тише, сынок, тише! Не кричи! – обеспокоенно сказала она. – Война приносит с собой бог весть какие беды, срывает с места всякий мусор и заразу. Вот дедушка твой Джихангир говорил, что в лихое время даже лежащий в стороне камень оказывается на дороге. Я сейчас то и дело слышу всякие разговоры о порче. Может, и на тебя нагнали порчу?

Меня словно током ударило! В последние дни мама работала в колхозных амбарах, они там веялкой просеивали просо, даже Маулиху заставили выйти на колхозную работу, так что домой по вечерам они с мамой возвращаются парочкой.

– Это всё сказки Маулихи, – сказал я. – Ты её побольше слушай, она ещё не то тебе напоёт!

– Чу, чу, улым, тише! – успокаивала меня мама. – Может, ты захворал?

Тут сестрёнка Насима, игравшая на полу с кошкой, возьми да брякни:

– Знаю я, всё знаю! Арзу-апа подарила Искандеру вышитый платочек!

Я крепко щёлкнул Насиму по носу – пусть не придумывает! Она захныкала, мама бросилась её жалеть, а я пошёл во двор, взял топор и нарубил целую гору дров. Тут я вспомнил про пеньки у дедушки Рахимзяна, от которых в его дворе было тесно. Пошёл к нему, взял тяжёлый колун и начал работу. Осенью пеньки не поддавались деду, да и я бы с ними не справился, а сейчас, промороженные, они разваливались с одного удара. Сам дедушка Рахимзян и младшая его невестка Хатима наблюдали за моей работой, и это добавляло мне силы. От спины моей уже шёл пар, а колун, кажется, раскалился. Меня уже несколько раз звали попить чайку, отдохнуть, но я знай махал колуном. Как будто я чего-то кому-то хотел доказать, но чего, и сам не знаю. Значит, думал я, по аулу ходят слухи о вышитом платке! Сопливая Насима не могла это придумать сама, она где-то услышала об этом. Значит, меня уже считают парнем, о котором можно судачить не в шутку, можно ставить моё имя рядом с именем Арзу! Но что же делать с этим Асыловым? Что касается Сирая, то при всём том, что он придумал, я как-то не мог считать его серьёзным своим противником. Другое дело –