При свете зарниц - Аяз Мирсаидович Гилязов

два дня назад, беды натворил немало: у некоторых бань посрывало крыши, у пруда повалило старую ветлу, а вот у Маулихи разметало весь плетень. Два дня дорога на огород открыта, и козы сделали уже несколько набегов. Я даже был рад этому, но сейчас мне стало как-то жалко Маулиху, да и душа моя жаждала работы, и я решительно направился к ним во двор. Но там никого не увидел и прошёл в избу.

– Есть ли кто дома?

У меня рябило в глазах от пестроты и беспорядка, какой тут был. И в самом деле, было чему подивиться. Стены все сплошь оклеены самыми разными картинками из газет и журналов, даже печка разрисована, а на громадном сундуке, обитом разноцветной жестью (видно, приданое Маулихи-апа!), навалено горой до самого потолка штук сто подушек. На самом верху развалилась большая кошка с длинными усами и наблюдает оттуда. И всюду в горшках, банках и вёдрах, оклеенных бумажками от конфет и от чая, – цветы. Множество цветов. А листья у всех пыльные, и это просто нельзя не заметить. В оставшихся свободных местах – девочки. Одна лежит просто так на боку, другая жуёт серу, третья расчёсывает волосы гребнем, а две девочки возле окна ищут друг у друга в голове. Самая младшая сидит перед печкой и выбирает из золы горох, и лицо у неё измазано золой и сажей.

– Дома мы, дома, проходи!

Я узнаю голос Каримы. Я не видел её с того самого дня, и мне почему-то показалось, что она изменилась, похудела, как-то скисла, да и голос как у больной. Я уж хотел спросить, не заболела ли она, но Карима так широко и так сладко зевнула, что всё было ясно. Да, было чему удивиться. Полон дом девочек, а пол не метён, везде пыль и грязь. Может быть, мать в поле и некому их заставить? Но нет, вот и сама Маулиха-апа появилась из боковушки, глаза опухшие, на щеке ярко-красный след от подушки – отлежала, а в волосах гусиный пух.

– А, Искандер, – говорит она и зевает. – Думаю, что за мужчина пришёл к нам с таким ласковым голосом! Ну как дела, братец? Что скажешь? Коленка поправилась? Ночами не болит? Ты, знаешь, не слишком доверяйся фельдшерице, разве эта Нафиса что-нибудь соображает? Срамота одна, а не фельдшер. Её родители не умели как следует корм двум своим телятам раздать, а дед был совсем круглый дурак, да ведь и умер-то по-дурацки, забравшись на минарет мечети. Хотел, дурак, прямым путём в рай, да нет, шалишь, попал в преисподнюю. Знаю я, всё знаю! Знаю, как она отнесла директору шесть уток да два батмана мёду. А сколько ещё мне неизвестно! Ты лучше бы сходил к дюрешской знахарке, вот у кого рука лёгкая! Три десятка яиц и два фунта масла – и всю твою хворь как рукой снимет. У вас ведь молочная корова, хоть и дурная. Вымя как бочка. Сколько я просила телёночка у вас, да твои упрямые родители не дали. Э-э, да я и не спросила – не получили ли писем с фронта? Отец денег выслать не обещает? Там, говорят, за голову фашиста хорошие деньги дают. А пишет ли твой брат Калимулла этой большеротой кайнаровской дочери? Ну и нашёл себе невесту! Говорят, она мочится ночью, да и пахнет, говорят, у неё изо рта…

Вдруг кошка спрыгнула с подушек. Маулиха-апа испугалась и отвлеклась от своих обличений, а то бы ещё сколько наговорила!.. Я понимаю, Маулиха-апа смертельно завидует Нафисе. Её вторая дочь ездила вместе с Нафисой в Мензелинское медучилище, но проучилась там всего несколько недель, бросила учёбу, потому что у неё на мягком месте развелось от сидения видимо-невидимо фурункулов. Видно, дочери так же ленивы, как и сама их матушка, ни одна не пристрастилась ни к делу, ни к учёбе.

– У вас плетень свалился, – сказал я. – Ведь всё растащат. – Я присел на сакэ, кошка прыгнула ко мне на колени, ласкаясь, замурлыкала. – Мальчишки с Верхнего конца, когда встречают стадо, выдёргивают прутья.

– Оставят и нам, – невозмутимо ответила Карима.

– Давайте поднимем, – сказал я.

Маулиха-апа посмотрела на дочерей.

– Пусть вон Дильбар поможет, – сказала Карима.

Гнусавая Дильбар вскочила, взбивая спутанные волосы костяным гребнем с обломанными зубьями.

– Я? – сказала она с удивлением. – Почему я? Вон Таслия бездельничает, делать ей нечего!

Таслия – та даже в голос заревела:

– А кому платье купили на Сабантуе? Кариме? Вот пускай она и поднимает!..

– Плакса, плакса, зелёная вакса! – стала дразнить её Карима.

– А у тебя нога медвежья!

– А у тебя!..

Дильбар швырнула гребень и завизжала, затопала ногами, так что сидевшая у меня на коленях кошка так и сиганула под печку.

– Ма-а-ма, эта твоя уродина дразнится!

– Хватит вам, перестаньте, фу! – во весь голос закричала Маулиха-апа. – Хоть бы парня постеснялись!

– Какого парня? Где тут парень? Мы не видим никакого парня! – сморщили те носы. – Ба, и правда! Да это же Искандер! Но какой же это парень?

Я едва не расхохотался.

– Ну пошли, что ли? – сказал я.

– Куда?

– Я же вам говорил.

– Да будет тебе!..

Меня просто зло взяло. Как же так? Даже для себя им лень поработать!

– Если вы не пойдёте, я один буду поднимать ваш плетень!

– Один? Это уже интересно.

– Да он не сможет один, не сможет!

– Пускай поднимает, а мы посмотрим.

Я старался шагать прямо и не показывать им свою хромоту. Вышел, поднатужился, пытаясь поднять весь плетень сразу, но не тут-то было, плетень не поддавался. Вышла сама Маулиха-апа, за ней шагала Карима. Я решил, что они пришли мне помочь. Но нет, Маулиха-апа топчется возле меня, а Карима тоже что-то или спросить, или сказать, а глазами так и играет. Маулиха-апа затолкала её обратно в сени и, оглянувшись по сторонам, подступила ко мне:

– Ну как там, братец?… Да брось ты возиться!

– Раз начал, надо довести до конца.

– Ты мне скажи, Арзу в школе учит уже вас или нет? Ты не слыхал, какую ей назначили зарплату? И паёк будут давать этой вертихвостке?! Не знаешь, нужны ли ещё учителя в школу?…

В доме – было слышно – раздался визг, вой, крик и плач, а Маулиха-апа подозрительно посмотрела на окна своей избы.

– Давайте всё-таки поднимем плетень, – сказал я.

– Дочери мои сидят без дела, – тяжко вздохнула она. – Возьмём хоть Кариму. Когда училась, была первая в школе и на вид – золотое яблоко! И характер у неё, скажу я тебе, как у ангела. А уж старательная!.. Вышила полотенце,