Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Воды, воды!
Двое мужчин под руки вывели из зала девушку, бившуюся в рыданиях. С быстротой молнии разнеслась весть: «Её жених умер в тюрьме, объявив голодовку». Жажда мести вспыхнула с новой силой. Тут же поднялся большой красный флаг. Человек встал и предложил выбрать председателя. Выбрали. Начались выступления. Люди говорили горячо, ярко, возбудив весь зал, который теперь был похож на муравейник, в который воткнули палку.
Речи вызвали в Сагадат незнакомые ей раньше мысли и чувства. Преисполнившись возмущения и гнева, она, забыв о себе, вместе со всеми клеймила каких-то людей, какие-то органы власти. Как все вокруг, она слушала ораторов с полным доверием, проникалась их жаром и задором. Когда человек со слезами в голосе рассказывал о зверствах властей, о людях, которые терпели насилие и гибли, плакал весь зал, и она плакала вместе со всеми.
Вот снова прозвучали гневные, сильные слова, были приняты резолюции. Опять, завораживая всех, прозвучала «Марсельеза». Возбуждение людей достигло предела, когда вдруг раздалось:
– Полиция!
Этот крик, как удар молнией, отрезвил людей, которые только что верили, что старой власти пришёл конец. Оказалось, она ещё жива. Открытие это в одних породило страх, в других – злость.
Зал кричал:
– Смерть полиции!
Люди с ещё большим подъёмом запели «Марсельезу».
Людской поток устремился к выходу. Его встретили городовые, с двух сторон выстроившиеся стеной. Вот послышались крики и свист нагаек. Откуда-то выскочили конные казаки и стали избивать людей плётками. Улица наполнилась женскими воплями. Сагадат приостановилась, полная сочувствия, как вдруг на них с криками и бранью ринулись сразу несколько конных казаков. Народ побежал. Казаки, подскочив, взмахнули нагайками, но Мансур успел втолкнуть Сагадат в открытые ворота. Удар, который предназначался ей, пришёлся по воротам. Девушку, которая бежала позади Сагадат и тоже хотела юркнуть в ворота, казак вытащил и начал хлестать. Она кричала от боли. Тут из дома выскочили люди с дубинками и поленьями, собираясь отбить девушку, но казаки бросили её и принялись избивать других.
Всё, что видела Сагадат, лишь подтверждало справедливость услышанного. Возмущение её было безмерно. По дороге домой она взволнованно рассказывала Мансуру о своих впечатлениях. О Габдулле, о своих собственных проблемах она совсем забыла.
Вдруг Сагадат умолкла, издали вглядываясь при свете фонаря в мужчину, который шёл под руку с русской женщиной. Она, словно летящий на всех парах локомотив, резко остановленный тормозами, застыла на месте. Тело её начало дрожать. Не сразу поняв, в чём дело, Мансур увидел Габдуллу с женщиной, которые входили в гостиницу. Сагадат, вопросительно посмотрев на Мансура, спросила:
– Он?
Мансур, словно судья, которому предстояло приговорить к смерти семейное счастье, сделав усилие, выдавил из себя:
– Он.
Сагадат быстрыми шагами пошла вперёд, Мансур двинулся за ней.
20
Дома Сагадат сразу же прошла в свою комнату и заперлась. Она была как в бреду, ни о чём не могла думать, начинала размышлять об одном и тут же переключалась на другое, мучилась оттого, что не удавалось связать концы с концами. Словно внезапно сбитая с ног угрюмыми, враждебными волнами, с бешеной скоростью прибивавшими её то к одному, то к другому берегу, она плыла, и голова её не в состоянии была понять, где начало, а где конец мелькавших мыслей. Она чувствовала себя человеком, который, оказавшись на краю пропасти, с трудом пробирается вперёд. Чтобы избавиться от ощущения опасности: «вот-вот упаду, вот-вот сорвусь вниз», надо бы отшатнуться от пропасти, но ей вдруг начинает казаться, что только пропасть может излечить её боль, прояснить измученную голову. Так будут разрешены все её трудности. Накатилась новая волна и унесла эти мысли прочь. Она опять стала барахтаться в бескрайнем море своих раздумий. Даже стук Габдуллы в дверь не вернул её к действительности. Он говорил что-то, но это уже не могло привести её в прежнее состояние. Не желая слушать его, она отвернулась к стене.
Сагадат забыла о времени, забыла, где она сейчас и где была, почему лежит в верхней одежде. Не понимала также, во сне она или наяву. Она видела тысячи людей, поющих «Марсельезу», а впереди них стоял Мансур с чёрным флагом в руках. Неподалёку от него улыбался Габдулла под руку с русской женщиной, тут были ещё казаки, публичные дома, а ещё отец с матерью. Сагадат села на лошадь и поднялась в воздух. И тут же ей стало казаться, что её пытаются утопить в глубоком колодце. Она хотела закричать, но голоса не было. Пыталась вырваться, сопротивлялась изо всех сил, но руки не слушались, хотела бежать, но и ноги не шли. Снова послышалась «Марсельеза». Сагадат открыла глаза и увидела, что стала совсем мокрой. Хотела вспомнить что-то, но сумбурные мысли захватили её и понесли, то швыряя в небо, то ударяя о землю. Сагадат открыла глаза, голова была тяжёлая, уши и щёки горели, тело было стеснено чем-то. Чтобы узнать, что это, она стала ощупывать себя и, поняв, что на ней одежда, быстро скинула её и отбросила прочь. Сняла башмаки, выбрала из причёски гребни. Тело билось в ознобе, зубы стучали. Холод, который она ощущала, не смогло бы прогнать даже пламя ада. Не сознавая, что делает, она залезла под одеяло. Очень долго её мучили какие-то мысли. Она ворочалась, билась, металась, желая избавиться от них, но всё было напрасно.
Вот она летела. Снова не в состоянии была отличить явь от сна. Перед её глазами проходили девушки, много девушек с чёрными флагами в руках, а также казаки с красными флагами, поющие «Марсельезу». Снова являлись родители, мулла-абзы под руку с русской женщиной, абыстай с красным флагом. Богатые женщины, с которыми она была в гостях, выстроившись рядами, как солдаты, проходили перед ней. Они затянули какую-то очень протяжную песню. Сагадат открыла глаза. В окно вливался скупой утренний свет, который привёл её мысли в порядок. Позвякивание чашек в столовой окончательно пробудило её.
Солнце, радуясь, что морозы, пугавшие его, отступили, наконец добродушно светило, играя в волосах Сагадат. Она чувствовала себя человеком, которого пытали несколько дней кряду, а потом выкинули. Вот из столовой донёсся голос Мансура, потом – голос Габдуллы. Сагадат, собрав всё своё внимание, прислушалась. Вот
