Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Да уж конечно, лучше в театр ходить, чем развратничать.
Другая завела разговор о шариате, говоря, что женщине положено прятать лицо, а в театре полно мужчин. Сагадат пыталась объяснить, что дело вовсе не в том, чтобы прятать лицо, но грубая абыстай придралась к её словам:
– Верно, тебе прятать лицо не обязательно, ты и с посторонними мужчинами сидеть можешь.
Её соседка постаралась более внятно выразить эту мысль:
– Мы ведь не были в том доме, откуда вышла ты.
Эти слова, как стрелы впились в сердце Сагадат. Она положила ложку, обвела взглядом всех женщин и, прочитав в глазах многих явную враждебность, потеряла выдержку. В горле будто застрял комок, в лицо ударила кровь, подняв глаза, она отчеканила:
– Я вышла оттуда, откуда вышла, и не скрываю этого. Из какого бы дурного дома я ни вышла, слова Аллаху, я не блудила со своим кучером, как ты, выросшая в хорошем доме и получившая хорошее воспитание!
Она обвела взглядом зал.
Женщина, обидевшая её, не зная, что ответить, проворчала что-то себе под нос. Другие пытались остановить их, крича:
– Хватит, хватит, не надо портить праздник!
– Я не собиралась портить ваш праздник. Спасибо за приглашение. Я никому слова дурного не сказала. Но, когда меня обижают, я не привыкла оставаться в долгу!
– Ну конечно, ты не привыкла! – бросила одна из женщин.
– Да, не привыкла! – крикнула Сагадат.
– Ты продажная, – подхватила другая.
Её поддержали ещё несколько голосов. Некоторые продолжали кричать: «Хватит!» Поднялся шум. Сагадат, раскрасневшись, выскочила из-за стола. К ней спешила хозяйка.
– Спасибо, Салиха-абыстай, за приглашение, – сказала она. – Вы, думаю, не собирались унизить меня. Эти женщины, заговорившие о моём прошлом, хотели опозорить меня. (Зал затаил дыхание.) Я хорошо знаю, кто я, но вы не знаете, кто виноват в том, что я попала в тот дом. Габдулла взял меня в жёны, отыскав в одном из тех домов. Но ведь и попала я туда из-за него. Не по собственной вине была я продажной! После того, как меня погубили и выкинули, я не знала, что делать. Но у меня хватило сил, и я вырвалась из преисподней! Теперь судачить обо мне, о моей нравственности ни у кого из вас нет права, я ни разу не изменила своему мужу. Зато вы, вышедшие из больших домов, будучи замужем, держите любовников ради собственной прихоти! Кто не знает кучера этой толстой женщины? Кто только не болтает о любовнике этой вот злой с виду бике, который состоит хальфой в медресе, где учится её сын? Не я продажная, а она! Да все вы тут предательницы, потому что изменяете мужьям с любовниками! – выпалила Сагадат.
Женщины подняли гвалт. Сагадат не торопясь пошла из зала. Вслед ей летели сердитые и обидные слова, но она не слышала их, потому что всё в ней бурлило и кипело от негодования. Она спустилась вниз, села в сани и уехала домой.
Лишь добравшись до дивана, она почувствовала, чего стоил ей этот визит. В голове, во всём теле была тяжесть, ноги дрожали. Она легла, не раздеваясь, как была. Всё вокруг плыло в тумане, она не могла бы даже сказать, во сне видела всё это или наяву. Казалось, она плывёт куда-то, едет, летит. Голова будто забита чем-то очень тяжёлым – не то ртутью, не то чугуном, перед глазами маячили какие-то несуразно длинные и очень грузные женщины. В ушах стоял знакомый гул голосов. Она ощущала, как кто-то мял и давил её. Боль сделалась невыносимой. Сагадат крепилась изо всех сил, но терпеть было невозможно, и она закричала. Прибежавшие служанки увидели, что глаза её испуганно расширены, а сама она корчится от невыносимых страданий. Ярко-красная кровь, проступившая сквозь белое платье, объяснила им всё. Позвали старых повитух, акушерок, докторов, но увидеть долгожданное дитя Сагадат не пришлось: во время ранних родов недозрелый ребёнок погиб. Сагадат несколько месяцев провела в постели.
Когда Сагадат поднялась, она была похожа на тех семерых путников из сказки, которые несколько лет пробыли в пещере. Жизнь в Казани за это время изменилась настолько, что её невозможно было узнать: люди думали и говорили совсем не так, как прежде. Все их планы, все действия стали другими, с уст не сходили разговоры о событиях на войне, даже значения слов приняли совершенно иную окраску, люди перестали заниматься каждодневными своими заботами, все будто сбились с троп, по которым шагали раньше, каждый вёл и чувствовал себя так, словно в одиночку готовился отметить великий праздник – гает или провести заупокойный ритуал близкого ему человека. Мир перевернулся вверх тормашками, в обиход были приняты какие-то новые слова, новые названия, появилось множество новых мнений, новых взглядов. Все говорили о каких-то неслыханных доныне, непонятных Афу, Куруки, Ялу, Кубане, Мукдене, каждый, заслышав фамилию Куропаткина или прочие подобные имена, заливался смехом, словно видел перед собой малыша, вырядившегося в отцовские одежды и вообразившего себя «взрослым». И те, кто до сих пор считал Россию сильной, самой мощной державой, а русское войско самым непобедимым, смотрел на генералов, державших раньше города в страхе, на их солдат, которые маршируют под громкий бой барабанов, как на кукольный балаган. Всё изменилось, всё перекрасилось в другой цвет, всё поменяло маски. Война, которая шла где-то очень далеко, в местах, названия которых и выговорить-то нельзя, изменила всю жизнь. Слова, их значения, планы, правила, законы, казавшиеся устоявшимися и вечными, – всё расшатала война, подорвала отношения между народом и властью, отношения между войной и армией, – всё вывернула наизнанку.
Не узнать было и людей. Кто-то заделался дипломатом, читал газеты, старался приукрасить новости и разносил их в таком виде по улицам и домам. Россия, которая раньше была так мало осведомлена и походила на затхлую комнату без свежего воздуха, теперь утопала в новостях, которые летели, обгоняя друг друга, и становились всё интересней. Люди с жадностью кидались на новости, зарывались в них. Сбитые с ног новой волной сообщений, они барахтались в них, задыхаясь, и старались вобрать в себя как можно больше информации. Новости каждому были, что кусок мяса голодающему, тарелка жирного супа. Вместо привычного представления о мощи армии, об уверенных в своих силах войсках новости сообщали о полной их непригодности и бездействии; вместо надежд на опытность генералов, их умение вести войну звучали обвинения в невежестве, грубости,
