При свете зарниц - Аяз Мирсаидович Гилязов

городе из моды – иди к нему. Младший сын его, театральный художник, легкомысленный парень, тратящий все свои деньги на тряпки, забросал отца преудивительной одеждой. Узкие, как макаронины, брюки первыми в деревне надел Галикай и вскоре раньше местных юношей перешёл на широкие расклешённые брюки. Приталенное пальто, пёстрые куртки с кожаными вставками, рубахи – одна чудней другой – всё перебывало у Галикая, во всём этом – диковинно-броском – щеголял он по Аксыргаку. В последнее время, правда, перестал было носить городскую одежду, но сегодня вот снова вырядился… Или это нарочно, в шутку? Устроил комедию, чтобы глаза землякам помозолить, её, Бибинур, поддразнить?

И она, не утерпев, спросила:

– Куда в таком виде направился?

– Так, вышел. – Галикай ответил неопределённо.

– Чего-то скрываешь…

Галикай вздохнул, присел рядом на скамье:

– Не вдовцом надо приходить к старости, Бибинур! Говорил уже тебе – ты не понимаешь. Да-а… А среди молодых очень трудно старому мослу.

– Трудно, ну?

– Кому-нибудь другому не сказал бы, Бибинур… Но ты-то сама знаешь, каково в трудностях жить. О чём задумалась?

Бибинур вслушивалась в шум запруды, рассеянно ловя голоса купавшихся детей. Но вопрос Галикая тоже не прошёл мимо её сознания, она, сощурив свои синие выцветшие глаза, повернулась к нему.

– Ты того длинного и толстого директора школы помнишь? Крещёный татарин он был, Идрис-абый?

– Это того чудного человека, который носил шубу наверх мехом? – оживился Галикай. – Ты надо мной вот смеёшься, что я не так одеваюсь, а уж он-то, действительно, смешно надевал шубу! Как не помнить его?!

– Жену его, Ханифа-апа, не забыл?

– Жену забыл. Но, кажется, костлявая была, долговязая, в очках… Ты что, сидишь, их вспоминаешь, чудачка?

– Вспоминаю, Галикай, их тоже вспоминаю.

– Хе, делать тебе нечего!

– Ты что ж, сам совсем не думаешь о прошлом?

– Всяко бывает.

– А я вот думаю и пугаюсь, Галикай. Говорят, сердце – вещун. Оно чует близость смерти. Кажется, моя смерть недалеко.

– Ну, это уж, знаешь, никто из нас не навек пришёл… Чего об этом!

– Ты с войны не смог прямо в деревню вернуться, Галикай. Чего-то тут не видел… А я об этой Ханифе сейчас говорю… В тот год, когда война кончилась, в начале лета, перед Сабантуем, приехала она. Одежда на ней – смотреть не на что. Сама страшная. Голова – сплошные вши. Это был год, когда я корову продала. Продала, оторвала от рта детей, потому что на налоги и займы денег негде было взять. В тот год ещё много народу померло от того, что ели перезимовавшие, из-под снега, колосья. Голод! Ханифа же заявилась, говорит мне: «Сабантуй посмотреть приехала, Бибинур!» Этого одного слова хватило, одного слова! Заплакала я, встав перед ней на колени, обнимая их. «Родная ты наша…» – отвечаю. В баню снесла её на руках, ходить у ней сил не было… Не забыла, видишь, Сабантуя, не забыла наш Аксыргак! Ташлыяра не забыла! За одно это всё лето выхаживала я её, на работу не пускала, дала ей отдохнуть, кой во что приодела. Поправилась она, окрепла. Коробку яиц ей отдала, вяленый гусь у меня был – его положила в дорогу… Уехала она и пропала… Не обижаюсь…

– Ты слишком добрая, Бибинур.

– Вот я сижу и думаю: два раза провожала я её, оба раза она писем не написала. Почему бы хоть раз не приехать, а? Ко мне.

– Может, умерла уже и в живых нет?

– Жива, наверно. Говорят, тощие люди долго живут.

– К ней тоже старость давно пришла. Нет ничего хуже старости, – сказал Галикай.

Бибинур какое-то время помолчала.

– Нет, – сказала она потом, покачав головой. – У каждого возраста есть своя красота, свои радости. Я бы не жаловалась на свою старость… Эх, Галикай, ты ведь живёшь с сыном!

– Сказала словечко! – Галикай в возмущении даже с места вскочил. – Вот сказала! А я эти дурацкие наряды назло снохе сегодня надел. В чём хочу, говорю, в том и пойду! А то как? Что ни надену, всё им жалко!..

– Нет и у тебя отрады, Галикай!

– Вон, слышала, трое-четверо стариков, нашего с тобой возраста, не могли придумать ничего другого, как собираться по пятницам и совершать намаз?

– Это они от тоски, Галикай. Ты-то не ходишь?

– Смолоду не верю я в Бога! Не отвергаю, нет… но не верю.

– Разве?

– Ты спроси, кто тому виной! – Галикай разулыбался щербатым ртом, усы пальцем кверху подбил. – Из-за муллы получилось! И хоть не очень-то люблю я на прожитое оглядываться – тебе, Бибинур, расскажу. Смешная, понимаешь, история! Ты же помнишь моих родителей? Хоть и бедны были, а веру блюли, муллу почитали. Такие они: милостыню подают, жертвенных животных режут, муллу в гости приглашают, суетятся, одним словом, чтобы как другие, не хуже, чтоб правоверными мусульманами во всём оставаться… А сами понятия не имели, что первая буква алфавита на палку смахивает!Всё едино им… Так вот на одном из праздников должен был в гости к нам мулла прийти. В казане, значит, буль-буль – мясо варится, в печи – огромный, как медный таз, балиш доходит. Запах, запах! «Иди, – посылает меня мать, – мулла-бабай что-то задерживается, должен он у Хайри быть в гостях, быстренько приведи его!» А мне от казана с мясом, от балиша никуда уходить не хочется. Отец, покойный, раз вышел к воротам, два вышел, а дома и приезжие гости были, – и тоже не выдержал. «Сходи, сынок!» – сказал. Отцу не возразишь: припустился босиком от одного конца деревни до другого! Запах нашего пирога, казалось, сюда, на край деревни, распространился! А гости Хайри-абзый только что встали из-за стола, кто из кумгана руки моет, кто гусиным пером в зубах ковыряет… Среди них и хазрет-бабай. Я на ухо ему шёпотом: «Хазрет-бабай, отец велел скорей приходить!» И жду ответа. Он так ласково: «А-а, разве? Аллах велик, сейчас иду», – и начал прощаться с хозяевами. Я подождал его у ворот. Попрощались они, слова благодарности высказали друг другу, и Сибгатулла-хазрет, опираясь на свою можжевеловую палку, тоже за воротами оказался. Ты должна помнить его – с рыжей бородой, рослый, красивый, к тому же спокойный, он умом и нравом был хорош. За то, что два сына его у красных воевали, белые, замучив, повесили его в собственном лабазе… Помнишь? Я и говорю… Ну вот!..

Галикай перевёл дыхание и продолжил свой рассказ:

– Он впереди идёт, а я за ним следом семеню. Потом, – тут Галикай громко рассмеялся, – слышу я какой-то странный, непонятный звук. И ещё, ещё! Сначала, ничего не понимая, всё по сторонам оглядывался. Вперёд погляжу, назад