Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

Но эти несчастные, уходя в другой мир больно и тяжело, хотя бы морально покидают его с чувством исполненного долга и чистой совестью. В отличие от него, которому такой возможности не дано.

Возвращаясь к последнему разговору с Лучинецким и вспоминая его слова «готовься к перемене мест», Сенчуков воспринял их не только в прямом смысле, но и как сигнал к тому, что его жизненный круг может окончательно замкнуться, если не предпринять каких-то неординарных шагов.

И вспомнилось расставание с командующим здесь, в госпитале, и сказанное тогда генералом ему напоследок доверительно на ухо: «Проблемы возникнут или худо станет – звони!»

Похоже, такой момент настал, подумал Витек. Командующий, наверное, реально сможет помочь остаться при госпитале. И Сенчуков решился.

Дозвониться до приемной командующего удалось на удивление быстро. Но в ответ услышал, что генерал-полковник получил новое назначение и отбыл по месту службы. Куда, не сказали. Военная тайна, наверное.

Соломинка, за которую попытался ухватиться Сенчуков, выскользнула. Круг замкнулся…

«Душа болит, а сердце плачет…»

Сердце с тех пор, как ушел из жизни Вергилий, действительно «плакало». То громче, то тише. «Плакало» и не могло успокоиться. Известие о гибели Сенчукова-старшего и смерть Любимцевой, мрачные ожидания ближайшего будущего не давали сердечным слезам Витька́ просохнуть.

Плакала в унисон его сердцу и осень: ныне с самого начала сырая, дождливая, холодная, без радующего разноцветно-пестрого, как цыганские юбки, сентябрьского лесного одеяния. Видимо, «багрец и золото» природа спрятала до лучших времен, которые, печально думалось Сенчукову, для него уже никогда не настанут.

Еще с ночи зарядил мелкий нудный дождь, и в больничном скверике, где Витек любил прогуливаться, сегодня было мокро и пустынно. Он тоже не стал задерживаться.

Подгоняла Витька́ не только погода, но и вновь занывшее сердце. Сегодня оно «плакало» с какой-то особенной тоскливой болью и не давало вздохнуть полной грудью.

«Надо бы врачам пожаловаться», – вяло и отстраненно подумал Сенчуков, словно не о себе самом, и тут же выкинул эту мысль из головы, решив подождать до завтра, а уж там…

3

Остаток дня Витек провалялся на койке, прислушиваясь к своему сердцу. Оно то тягостно ныло зубной болью, которая растекалась по всему телу, отдаваясь даже в шее и нижней челюсти, то простреливало изнутри электрическими разрядами, пронизывая всю левую половину туловища. Пытался уснуть и не мог. Голова тяжелела, но сон не шел. Зато проснулась фантомная боль на месте ампутированных ног, добавляя мучений.

Когда сопалатники уснули, Витек, которому невмоготу уже было оставаться в постели, перебрался в коляску, всегда ждавшую его возле койки, и покинул палату.

И вот оно, его любимое окно напротив палаты. Дождь прекратился, развиднелось, и на темно-синей небесной чистине засиял в наступившем полнолунии серебряный, с золотистым отливом бубен. Луна заглядывала в окно палаты, и взгляд лунного ока был беспощадно суров и взыскующ.

Витьку́ от вида его стало не по себе. Даже через стекло ощутил он исходивший от небесного светила ледяной мертвящий холод.

И снова вспыхнули на месте ампутированных конечностей Витька́ фантомные боли, Их вспышка показалась Витьку́ неким предупреждающим знаком. Он зажмурился от накатившей болевой волны и вдруг услышал с небесных высот недовольный голос:

– Ты разве еще существуешь в подлунном мире? Задерживаешься, юноша. Пора тебе, Виктор, пора на выход! В мире живых тебе уже нет места…

– …Нет места… – молчаливым эхом откликнулся Витек и виновато втянул голову в плечи.

А следом чья-то невидимая рука ударила в лунный бубен, и с каждым мгновением звук его становился все тревожней и траурней. Казалось, страшной этой музыкой невидимый космический шаман зазывал Витька́ в выси вечного бытия.

И чем стремительнее становился ритм бубна, тем учащеннее билось сердце Витька́ и пульсировала кровь в висках. Лунный бубен на ночном небе за окном вдруг сдвинулся с места и заходил, заплясал, подчиняясь рваному ритму некого ритуального танца и нездешнему, пробирающему до озноба голосу, обрушивающему на Сенчукова каскады совершенно непонятных ему, а оттого еще более жутких заклинаний.

Бубен в припадке иступленного нервного экстаза уже метался по ночному небу, а камлание шамана, теряя всякую членораздельность, превращалось в одно жуткое завывание.

Сенчуков чувствовал, как сердце его, подкатив к горлу, рвалось наружу в поисках свежего воздуха. Стремительно усиливалась боль за грудиной. Острые спазмы в желудке вызывали тошноту. Витька охватил панический страх приближающегося конца. Кружилась голова, сознание мутнело. И в предобморочном этом состоянии снова мелькнула у него мысль, что надо бы срочно позвать врача. Мелькнула, но тут же и улетучилась под голос с небесных высот:

– Ты же сам искал, как лучше расстаться с бренным миром тихо, незаметно, никого не беспокоя. Вот твой шанс. Надо только положиться на волю Всевышнего и ждать, когда он призовет тебя. А это случится очень скоро!

И снова загрохотал небесный бубен. Только удары его становились реже и тяжелей, а боль, терзающая усеченное тело Витька́, невыносимей. Но вот бубен забился вдруг прерывисто, суматошно, словно попавший в капкан зверь. И тут же с треском лопнула и начала расползаться во все стороны туго натянутая на обод бубна кожа.

Угомонившись, замолк, наконец, и исчез за набежавшей черной тучей, как его и не было, лунный бубен. Перед глазами Витька́ на миг вспыхнул и исчез ослепительный свет, уступив место плотно окутавшему его вечному непроглядному мраку.

4

Витька́ обнаружили в любимой коляске у окна в коридоре третьего этажа напротив палаты № 308. Он сидел, вцепившись в подлокотники, склонив голову на левый бок. В его расширенных зрачках застыло зловещее отражение лунного бубна.

В нагрудном кармашке пижамной куртки нашли вдвое сложенный листок бумаги. В нем корявыми скачущими буквами запечатлена есенинская строка: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне!» А ниже приписка, похожая на последнюю волю усопшего: «Если скоро помру, похороните меня, пожалуйста, рядом со Светланой Любимцевой».

На месте происшествия быстро собрался стихийный медицинский консилиум, включая начальника госпиталя.

– Причина? – коротко спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Кардиолог, оказавшийся возле Витька́ раньше других коллег и успевший осмотреть его, так же коротко ответил:

– Обширный инфаркт.

– Даже обширный? Откуда? Парню едва семнадцать исполнилось? – засомневался Лучинецкий. – И организм, насколько я знаю, у него вполне здоровый. Никаких вроде бы патологий. В том числе и сердечных.

– А, по-вашему, остаться без рук, без ног – это не патология?! – воскликнул кардиолог. – И не причина для стресса и депрессии, для постоянного эмоционального и психологического напряжения? Вот оно копилось, копилось – и рвануло, порвало неокрепшее еще сердчишко! – Кардиолог удрученно махнул