Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– А что для этого нужно? Чтобы прилетел еще снаряд или мина?

– Способов много. Какой сам для себя найдешь.

– А вы кто?

– Вот там, – опять воздело существо перст к небу, – ближе и познакомимся. Только заранее предупреждаю: я – не Бог и не могу жизнь ни дать, ни взять. Но могу многое другое…

Существо закачалось из стороны в сторону волнами, стало расплываться, терять очертания и без следа растворилось в воздухе. Следом исчезло и видение разрушенного дома. А вот вой летящего снаряда американской гаубицы, закладывая уши, преследовал Витька́ до утра, не давая уснуть.

Когда чуть рассвело, Витек решил не вылеживаться в ожидании завтрака, а вставать. Открыв глаза, он увидел Сергея. Тот сидел на краю своей койки и словно ждал, когда Витек проснется. Заметив, что тот уже не спит, Сергей поспешил к нему.

– Ты чего? – удивился Витек.

– Хочу за вчерашнее извиниться. Неудобно получилось… Я не знал, что у тебя… Надо было тебя сначала как-то подготовить…

– Да все нормально, Сергей. В последний год у меня все происходит внезапно, без подготовки. Разве я готовился страшным калекой стать? Или к мгновенной смерти бабушки моей с мамой и сестренкой? Нет, конечно! А оно, видишь, как получилось, разом, в одно касание. А вот с отцом вышло по-другому: я ждал его, но и готов был к самому худшему. Так что ты ни при чем. И правильно, что не стал резину тянуть. Ждать да догонять – сам знаешь…

Сергей благодарно сжал плечо Витька́ и сказал:

– А батя твой мужик был настоящий – смелый, твердый, а главное – надежный. За пацанов наших горой стоял. И берег. Каждой жизнью дорожил. «Она вам еще пригодится», – повторял. – Таким батькой, Витек, нужно гордиться!

Сергей вернулся к своей теперь койке, достал из тумбочки тот самый пакет с фотографиями и протянул Витьку:

– Возьми! Командир почти всегда с собой их носил. Только что не в баню. Теперь они по праву твои. Там еще ордена и документы к ним. Я сначала хотел их в Министерство обороны переправить, но один офицер в «сортировке» подсказал, что по закону награды погибших военнослужащих передаются их прямым наследникам: родителям, супругам, сыновьям, дочерям. И я решил награды тоже придержать, вдруг наследники отыщутся.

Страшно волнуясь, Витек принял пакет.

Фотографии эти Сенчуков пересматривал каждый день. Для Витька́ они оставались хранилищем бесценной памяти об их замечательной семье и мирном добром прошлом, безвозвратно ушедших за грань его нынешнего бытия.

На одном из фото Витьку пятнадцать лет. Он уже рослый крепкий парнишка в синих джинсах и куртке с капюшоном цвета хаки. Они с отцом на рыбалке. Отец и фотографировал. Позже и подписал со значением:

«Моряки говорят: как корабль назовут, так он и поплывет. А у твоего корабля, сынок, имя Виктор, в переводе на русский Победитель. Вот и соответствуй ему в своей жизни, всегда и везде стремись быть победителем!»

– Ох, папочка! – пробормотал Витек почти беззвучно, едва шевеля губами. – Не помогло кораблику победительное имя, которое ты дал. Едва от берега отчалил, ко дну пошел…

Отцовские награды – два ордена Мужества и медаль «За отвагу» – Витек разглядывал с благоговением. Подолгу любовался ими, с трепетом гладил прохладную эмаль на орденских крестах, иногда украдкой поднося их к губам как священную реликвию. Скорбя об отце, он, пожалуй, еще больше гордился им. И страдал в глубине души от того, что награды за героизм, проявленный в битве с врагами, не украсили и его грудь. Он и здесь не успел. Снаряд, выпущенный из «трех семерок», накрыл и изувечил его раньше. И это было очень обидно!

3

Страшные сны, одолевавшие Сенчукова после известия о гибели отца чуть ли не каждую ночь, заканчивались одинаково приглашением непонятного, но зловещего существа присоединиться к своим усопших родным. Настойчивое это приглашение вызывало тяжелые мысли, и все чаще Витек начинал задумываться о добровольном уходе из жизни как спасении от мук физических и душевных, от безнадеги и потери ориентиров.

И вспоминался Витьку́ странный старик с седоволосой головой и такой же седой окладистой бородой, похожий на Деда Мороза, который пришел в один из его снов. Сопалатники крепко спали. Старик устало присел на стул возле койки Витька́. Он порылся в большой, похожей на армейскую, только такой же белой, как его голова и борода, сумке, достал оттуда и протянул внушительный полиэтиленовый пакет.

– Что это?

– Это бионические протезы, о которых ты мечтал.

– Ух, ты, спасибо! – горячо поблагодарил Витек.

– Не знаю, однако, понадобится ли тебе это чудо протезирования?

– Конечно, понадобится!

– Не знаю, не знаю… – засомневался старик. – Они очень хороши и полезны лишь для тех, кто четко видит себя в будущей жизни. А это как раз не про тебя.

– Почему?

– Видишь ли, юноша, жизнь человека держится, в первую очередь, на таких коренных вещах, как путеводная цель, дело, без которого не может быть его самого, ну и, конечно, любовь. Без всего этого человек пуст, лишен нормального сцепления с миром, земное притяжение плохо держит его, и становится он перекати-полем, которому очень трудно за что-то уцепиться и удержаться. Никакие протезы такого не спасут, не помогут. А ты сейчас как раз из таких. Так что, пожалуй, переадресую я лучше этот подарок Казаркину. Ему нужнее…

И не успел Сенчуков опомниться, что-то возразить, как старик исчез, словно и не было его еще секунду назад. А с ним и пакет с протезами. Витек сел на койке, поглядел по сторонам. Все спят, кто, похрапывая, кто, постанывая во сне. Даже ночных бредней Валеры Сергиенко не слышно. «Приснилось, – вздохнул с сожалением Витек. – Даже взглянуть на чудо-протезы не успел…»

А сейчас, вспоминая тот сон, Сенчуков подумал, что старик прав: он, Витек, действительно пуст и не знает, на что опереться и куда плыть. Путеводная цель не проглядывается. Дела на всю жизнь обрести не успел. Семьи нет – как исконной, в которой он родился и вырос, так и сложившейся здесь, в госпитале, и распавшейся после завершения лечения Говорова, Яресько и Чумичева. Родной отец погиб, а человек, которого Витек полюбил, как отца, и который стал ему лучшим другом, умер на операционном столе. Оставалась еще любовь…

Любовь?.. А было ли это любовью? Он-то, Витек, конечно, влюблен был в Любимцеву до беспамятства. А Света? «Она меня за муки полюбила?» Как Дездемона Отелло? Ага, можно подумать! Уже само сравнение с шекспировским персонажем показалось Сенчукову одновременно и кощунственным, и забавным. Просто поиграла с ним,