Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

А дальше пошли поздравления. Первое, естественно, от Лучинецкого:

– Для госпиталя, – говорил генерал, – событие это не менее важное, чем для молодой семьи, хотя бы потому что бракосочетание происходит на его территории впервые за более чем полувековую историю существования.

И желал молодоженам не менее полувека семейного счастья.

Потом старшая медсестра вынесла каравай с солью. Каждый из молодых отломил и отправил в рот по кусочку хлеба. А далее под крики «Горько!» молодожены целовались, и чувствовалось, что на поле боя боец был гораздо уверенней в себе.

Как черт из табакерки, возник вдруг фотограф. Но когда он захотел сфотографировать невесту отдельно, а жениха отдельно, Юля решительно воспротивилась:

– Снимайте нас только вместе!

Родители молодых с обеих сторон наблюдали за бракосочетанием по видеосвязи. Жили от Москвы и те, и другие неблизко, жили небогато, а поскольку все случилось как-то очень быстро и неожиданно для них, то и приехать с такой же оперативностью просто не смогли. Тем более что молодожены в скором времени собирались и сами навестить свои родные края.

Витек с упоением взирал на развернувшееся брачное действо. Ему все нравилось, все трогало и волновало. И сам ритуал, сопровождаемый прекрасной музыкой, и регистраторша, которая умело и красиво вела церемонию, и пожелание молодоженам начальника госпиталя. Витек искренне радовался за товарища. Но в то же время ему было очень грустно. Подспудно он чувствовал, что у него ничего подобного не будет никогда, что такой праздник жизни ему недоступен. Но при взгляде на Жору с Юлей, которая не побоялась связать свою жизнь с калекой, где-то глубоко внутри Витька́ теплилась робкая надежда: а вдруг повезет и ему!

Увлеченный процедурой бракосочетания, Сенчуков не заметил подошедшую Любимцеву. Лишь когда она коснулась рукой его плеча, что-то смахивая, Витек ощутил ее присутствие. Он поднял голову и, будучи все еще во власти происходящего, спросил:

– Света, а ты хотела бы оказаться на месте невесты?

– Нет, Витек, не хотела бы.

Он собрался, было, спросить, почему, но не решился, предвидя ответ. А Светлана сама тут же и объяснила, почему.

– На ее месте, Витек, придется всю жизнь за инвалидной коляской ходить и за ним, как за ребенком, смотреть. Это она сейчас, дурочка влюбленная, в облаках любовных витает, но скоро поймет, какая каторга ее ждет.

Витек насупился, развернул коляску.

– Витек, ты куда? Еще не закончилось, – сказала Светлана.

– Устал я, – глухо отозвался он и опустил руку на подлокотник с пультом.

Медсестра задумчиво смотрела вслед Витьку…

Жора, пока окончательно улаживал дела с протезом, еще дней десять продолжал оставаться в палате. Ежедневно появлялась здесь и Юля, снимавшая квартиру на ближней к госпиталю окраине Москвы. Девушкой она оказалась очень активной, энергичной, голосистой и без меры заботливой. При этом все явнее обнаруживались в ней властность, переходящая порой в деспотичность. Через несколько дней Юля заполняла собой уже все пространство палаты, одним своим присутствием подавляя ее обитателей. Более того, и их, и даже доктора с медсестрой молодая жена Яресько пыталась «строить» и доставала «советами» по улучшению (в ее, далеком от медицины бухгалтерском понимании) условий лечения и содержания больных в госпитале. Но если Реутов, слушая ее, только усмехался в ответ, поблескивая стелами очков, то Любимцева долго терпеть такое беспардонное плюс к тому совершенно дилетантское вмешательство в ее профессиональную вотчину была не намерена. Когда Юля в очередной раз начала высказываться по поводу «правильной» реабилитации раненых и ухода за ними, Светлана ледяным тоном и с холодным стальным блеском в глазах осекла ее:

– Милочка, вы, кажется, ошиблись дверью и перепутали больничную палату со своей кухней. И вообще… – возвысила она голос. – Почему здесь посторонние? Кроме больных, врачей и палатной медсестры никто тут больше находиться не имеет права! А палатная медсестра, между прочим, я, и я отвечаю за порядок в закрепленных за мной палатах. Вы же, милочка, порядок этот грубо нарушаете. Так что позвольте вам выйти вон!

Во время этой своей тирады Светлана настойчиво, то плечом подталкивая, то грудью напирая, теснила Юлю к выходу, пока окончательно не выставила ее из палаты.

Больше Юля в триста восьмой не появлялась. А потом тихо, незаметно, наспех попрощавшись с Чумичевым и Сенчуковым, исчез из госпиталя и Яресько. А Женя глубокомысленно изрек:

– Двум медведицам в одной берлоге не ужиться. И слава богу! А Светка молодец – знай наших! Жорку только жалко. Судьба подкаблучника ему обеспечена…

5

Место Яресько тоже пустовало недолго. Уже через день после очередного поступления Валентина Федоровна явила палате № 308 новенького – лет тридцати с небольшим, у которого не было левой руки почти до плеча. «Как у меня», – отметил Сенчуков.

Медсестра подвела его к бывшей «плацкарте» Яресько, усадила на стул.

– Вот, миленький, твое место, – показала она на койку, а в это… – она положила стопку свежего больничного белья и фирменную голубоватую с белыми полосками пижаму, – переоденешься. Или сам, или ребята помогут. Заодно и познакомишься. А я пока пойду еще одного устраивать.

Валентина Федоровна ушла. Новичок, никак не отреагировав на ее слова, неподвижно сидел на стуле, упершись отрешенным взглядом в противоположную стену.

– Привет, братан, добро пожаловать в наши хоромы! – сказал Чумичев. – Давай знакомиться. Я – старший по палате, Евгений, – протянул он руку. Новичок даже не шелохнулся. – Ау, пацан, выходи из ступора! – потряс его Чумичев за здоровое плечо.

Новичок очнулся, мутным взглядом непонимающе огляделся.

– Где я?

– В госпитале, – сказал Чумичев.

– Меня перевели в другую палату? Здесь все не так, как в моей.

– Тебя перевели в другой госпиталь. Я так понимаю, из эвакуационного.

– Нет, с нулевки меня эвакуировали сначала в полевой госпиталь, а уж потом в Ростов.

– Все правильно, мы все тут, – обвел Чумичев палату, – через ростовскую сортировку прошли.

– А сейчас куда я попал?

– В подмосковный военный реабилитационный госпиталь, братуха. Здесь тебя будут долечивать и протез ладить, – пояснил Евгений, а Казаркин, кивая на культю новичка, спросил:

– Мина?

Тот помотал головой и, испуганно оглядевшись, с трудом выдавил из себя:

– Нет… Это «три топора»! Снаряд недалеко разорвался. Пацанов наповал, а я вот…

И тут же без всякой паузы и перехода вдруг истошно заорал, трясясь всем телом так, что, наверное, упал бы со стула, не придержи его вовремя Чумичев.

Одновременно с его воплями в палату вбежали Реутов с Валентиной Федоровной и вместе с Евгением стали успокаивать бойца. Он сопротивлялся, вырывался. До тех пор, пока не