Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

удалили. Ну и по мелочи: обожженная голова, гематома в мозгу. Правда, когда в полевом госпитале через неделю вышел из комы, медики были в шоке – не знали, что со мной делать. Думали, что если и выживу, то говорить не буду и останусь «овощем». До сих пор сам удивляюсь, как выжил и пережил все это. Но когда смотрел туда, где раньше были мои ноги, жутко становилось: каждый раз глядел и думал, что это мне кажется.

И такое отчаяние меня охватывало! «Раз до смертушки осталось две пердушки, зачем тогда трепыхаться? – думал. – Проще и легче отдаться на волю волн, закрыть глаза и ждать, когда унесут они в небытие». Но тут же во мне как бы волна протеста поднималась и кто-то внутри меня говорил: «Ты же человек, а человек так устроен, что всегда стремится к преодолению: катаклизмов разных, обстоятельств, самого себя… Преодоление – вот сокрытый двигатель человеческого существования!» И это поистине так! Верно ведь?

За подтверждением Казаркин обратился почему-то непосредственно к Сенчукову. Может быть, потому что Витек внимательнее и серьезнее остальных слушал его. Чумичев, закинув руки за голову, рассеянно смотрел в потолок, по лицу Яресько блуждала едкая улыбка сатира.

– Может быть, и так, – неопределенно откликнулся Сенчуков. – Но это если в преодолении есть смысл.

– Смысл? – удивился Казаркин. – Какой смысл?

– Во всем, что делает человек, должен быть свой смысл. Иначе зачем он это делает? А если смысл пропадает? Если преодоление, о котором ты говоришь, теряет смысл?

– Почему теряет? – не понял Вадим.

– Потому что в каких-то обстоятельствах бессмысленной для человека может стать сама его жизнь. Например, после тяжелого ранения, ампутации. Тогда и преодоление может потерять всякий смысл.

– Значит, надо постараться вернуть ей этот смысл или наполнить новым! – бодро воскликнул Казаркин. А Жора Яресько все с той же язвительной улыбкой, но уже с неподдельным интересом прислушивавшийся к диалогу о смысле преодоления, уточнил:

– Если только это возможно…

Когда палата была в сборе, Казаркин щекотливых назидательных тем избегал, но, оставаясь с Сенчуковым наедине, давал себе волю, почему-то считая себя обязанным проводить с ним воспитательную и духоподъемную работу, продолжая настаивать на преодолении самого себя.

– Жизнь, Витек, после ампутации не заканчивается, – убеждал Казаркин. – Надо себя преодолевать, не опускать руки, не поддаваться унынию. А в госпиталях наших много таких… нытиков. Лежат в подавленном состоянии. Многие издалека – из Сибири, Дальнего Востока. Домой вернутся нескоро, да и дома не все гладко: кого-то жена бросила, от кого-то родственники отвернулись. И родители не навещают, потому что далеко и дорого, денег на билет нет. А лежат тяжелые и ампутированные подолгу – минимум полгода, а кто и больше года. От всего этого некоторые так угнетены, что у них даже недостает сил выздоравливать и жить дальше. Вот и надо преодолевать это состояние, осваиваться в новой жизни, которая может быть не менее полноценной, чем прежняя. Я тебе, Витек, больше скажу, для меня жизнь после ранения стала даже интересней. Она заиграла новыми красками!

А вообще, Витек, жизнь – награда. Если она тебе подарена, значит, надо постараться как можно больше в ней успеть. Особенно когда вокруг тяжело и неспокойно и не знаешь, что тебя ждет завтра. Страдать некогда. А в нашем положении после ампутации надо и вовсе учиться жить заново.

– Да, наверное, – неуверенно соглашался Витек, хотя про себя думал: хороша награда, если она человека в калеку превращает. – Я в школе книжку читал, «Как закалялась сталь» называлась. Там герой повести также после ранения к постели прикован. Он тоже говорил, как жить надо. Нас даже эти слова наизусть заставляли учить. – Витек наморщил лоб, вспоминая. – Ага, вот: «Жизнь дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое мелочное прошлое, чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-то трагическая случайность могут прервать ее».

– Верные слова! И они про нас, Витек, про нас! Я помню ту книжку. Тоже еще по школе. Она же давно написана. Почти сто лет назад. А и сегодня жива. Я еще одну мысль оттуда запомнил: «Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай ее полезной».

В одном из разговоров с Казаркиным Сенчуков спросил:

– Вадим, а ты не жалеешь, что попал на войну и, скажем так, не очень удачно ее заканчиваешь?

– Нет, Витек. Даже если отмотать время назад и заранее знать, что со мной произойдет, все равно пошел бы. На войне человек по-новому начинает относиться к жизни. Там в каждой мелочи люди ищут счастье. А тут, на гражданке, даже в счастливом моменте стараются к чему-нибудь придраться, чтобы, наоборот, показать себя несчастным. «За лентой» даже обыкновенная конфетка радует так, будто это самое вкусное, что ты ел в жизни. Хотя, по совести, с едой у нас проблем не было. Но когда шоколадку делишь на десятерых – все отделение – и съедаешь по дольке, это необъяснимое счастье. В бане помыться – тоже счастье. А еще большее счастье, когда на какое-то время устанавливается на фронте тишина: ничего не летает, не свистит, не грохочет и не взрывается. И это я тебе не для красного словца говорю, а потому что я был на той войне, видел все своими глазами, ощущал всеми фибрами души. Я вообще очень счастливый человек еще и потому, что у меня есть прекрасные родители, любимая жена, дети…

«В отличие от меня, у кого нет любимой семьи, и я не был на той войне. Не воевавший, но войной меченный. И всего ею лишенный: и конечностей, и жизни нормальной, а уж счастья – и подавно!» – с горечью подумал Витек, и фантомная боль, давно не посещавшая его, вдруг полоснула пустоту ниже культей, где были когда-то его ноги.

– Домой хочется – сил нет! – признался однажды Казаркин, когда они с Витьком остались в палате одни. – Мне бы быстрее проблему с протезами решить и – домой. Домой! Жена с детьми, отец с матерью заждались. А младшего сыночка я и вообще не видал еще!

– И долго тебе еще эти протезы ждать?

– Думаю, что да.

– А в чем проблема-то?

– Да в самих протезах прежде всего.

Сенчуков непонимающе посмотрел на Казаркина.

– Там, Витек, дело вот в чем. Тех, у кого нет одной ноги, сразу ставят на высокий протез. А «па́рников» сначала учат ходить на «коротышках» – это когда короткая трубка и