Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Дед Вася на меня внимательно посмотрел:

– Совсем ты взрослая стала, Ксюшка. И когда успела? Только вот вроде из детсада тебя забирали с бабушкой, а тут оп-па… ты – и без пяти минут доктор. Это я к тому, что вопросы ты задаешь уже недетские.

Я смутилась:

– Ты это… не отвечай, если…

– Нет-нет, – ласково улыбнулся он, – я не к тому. А про Олесю… Так что на нее злиться? Любой женщине любовь нужна. Без нее никак. Каким бы ты хорошим мужем быть ни старался, не поможет. Надо любить. А я… – он усмехнулся, – думал, стерпится-слюбится, дурак старый. Не слюбилось… Да и слюбиться не могло. Откуда? Когда у тебя другой человек занозой в сердце. Нечестно это, плохо. Самому нужно было отпустить ее еще лет пять назад. А лучше – десять. А еще лучше и не жениться вовсе. Не бежать от своей лютой тоски да одиночества к чужой юбке. Но… время обратно не воротишь. Денис вот случился-получился. Хороший парень, честный и незлой. Значит, хоть для чего-то это было нужно.

– Кстати, знаешь, – я взяла еще ломтик хлеба, – он тоже думает о медицинском, ты знаешь?

– Ага, он мне говорил. А что – я считаю, неплохо. Врач – хорошая профессия, – дед отставил пустую тарелку, – а вот повар из меня так себе.

– Ну уж и «так себе», – улыбнулась я, доедая.

Весеннее время сгущало сумерки немного позднее – день прибывал не торопясь, обещая полные ведра жарких, летних, спелых дней. Апрель перевалил за середину – впереди майские светлые праздники, а потом июнь и сессия.

И ближе к концу лета мама родит мне брата или сестру – так странно. Что-то я давно с ними не разговаривала. Я задумалась – хотя нет, на прошлой неделе говорили с отцом, мама опять легла в больницу на сохранение. Эта беременность дается ей нелегко.

Я написала Темке письмо, в котором просила уж совсем не перенапрягаться и рассказывать, как у него дела, на что он мне ответил восторженным посланием о том, как рад моей «весточке», а дальше пространно повествовал о рыцарских орденах шестнадцатого столетия.

С бабушкой мы ни о чем не говорили уже недели две – все не выдавалось возможности, да и у меня в институте загрузка была бешеная, я приходила, едва успевала сделать все домашки, поужинать и заваливалась спать.

Сегодня мы не поздно поужинали всем семейством, я помогла Денису с химией и засела за треклятую анатомию.

Дед на кухонном столе разложил глажку и утюжил себе рубашку – завтра он выходил первый день на работу после болезни. Радиоточка вещала какой-то концерт по заявкам, и он сделал музыку погромче.

Бабушка пришла в комнату, прикрыла дверь, чтобы было потише, и села рядом на кресло с книгой, потом посмотрела на меня раз, другой… Я оторвалась от учебников:

– Бабуль?

– Тебе много задали? – она заложила книгу календариком на этот год.

– А что? – насторожилась я.

– Ксюш, – она выдохнула, – если нужно учиться – просто скажи, потому что это важно, тогда поговорим завтра-послезавтра, но не стоит затягивать надолго.

– Э-э-э… ты о чем? – я ничего не поняла.

– Мне нужно закончить историю, – она встала, достала из глубин шкафа все ту же шкатулку, открыла ее и выложила на стол конверт. – Потому что вот это важно.

– Это письмо? – я глядела на белый прямоугольник. – От кого?

– Для того чтобы сказать от кого – нужно рассказывать все остальное, – она вздохнула, – и для того чтобы… – она подыскивала слова, – в общем, мне нужны будут твои решения.

– Мои? – я даже рот открыла. – Решения?

– Да, – кивнула бабушка, – поэтому и спрашиваю, когда и как скоро у тебя будет время поговорить?

– Сейчас, – я мгновенно отложила анатомию.

Бабуля улыбнулась, увидев любопытство, загоревшееся в моих глазах:

– Давай ты все-таки доделай домашнее задание, мужичье наше уляжется спать, тогда и поговорим.

– А мне как раз завтра ко второй паре, – я ничуть не лукавила, – так что можно посидеть подольше.

– Вот и отлично, – она снова взялась за книгу.

Конверт лежал рядом – печатной стороной вниз – и было непонятно, от кого это. И кому.

Глава 15

Анна 1944–1945

– Победа нас застала в Варшаве, – бабушка отхлебнула чай, – на самом деле бои еще шли. Вяло, конечно, но это не то, что девятого мая резко все прекратилось. Но уже все-все мы знали, что победили. Душа плясала.

Я тоже взяла чашку – мы принесли в комнату и чаек, и печенье, на круглый столик снова постелили вязанную крючком салфетку, поставили сахарницу и две кружки с блюдцами. Бабушка села в кресле, а я умостилась на стул, поджав по-турецки ноги и поставив локти на стол.

– Еще в госпитале наши пути с Василием разошлись – точнее как: он остался долечиваться, я выписалась раньше – и снова на фронт.

Тогда мы еще ни о чем таком не разговаривали и ничего друг другу не обещали. Просто когда я уже собралась – зашла к нему, а он лежит на койке бледный, заросший, в потолок глядит. Мне было неловко, и я не знала, что ему и как сказать, и от стеснения говорила слишком буднично:

«Ротный, – я не знала, как к нему обратиться, – я это… выписываюсь сегодня – и дальше воевать. Мне напарника нового прислали, кажись, уж дожидается. Ты это… поправляйся, что ли».

Санчасть у нас была наскоро скроенная, несколько больших палаток, друг с другом соединенных, с передвижной печкой посередке, пол – земля, плотно опилками усеянная, кровати одна к одной – людей много, и лежат на них солдатики, офицеры – все вместе. Смерть да боль различий не почитают, тут все равны – а главнокомандующий не генерал, а врач! Медсестрички все уставшие, замотанные, белыми пятнами носятся-мельтешат. Через койку, тихо подсвистывая, монотонно стонет темноволосый парень, раненный в живот. А рядом, несмотря на шум-гам и стоны, оглушительно храпит щуплый узбек.

В углу за шторкой идет операция, там тихо, только слышно полязгивание инструментов, и маленькая лампа над квадратом из шторок коротко дергается из стороны в сторону и мерцает.

Пахнет спиртом, йодом, гниющим человечьим мясом и черствым страхом. Умирать никому неохота.

Василий мельком огляделся вокруг и скосился на меня:

«Спасибо тебе, Анна Бондарь! Ты… осторожно, в общем, воюй, в пекло не лезь».

Я усмехнулась:

«Ты говоришь, как мой дед когда-то».

Он вяло улыбнулся:

«С такой спиной, так уж верно, как дед, и буду».

Я слышала от врачей, что он может калекой