Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

«Да стихни ты! – разозлилась я. – Сказала ж тебе – вернусь! Схоронись покудова».

«Вот адрес, – он достал из нагрудного кармана сложенный треугольник, – адрес тута…»

Я взяла засаленное читаное-перечитаное письмо и положила к себе:

«Доползешь дальше сам до траншеи? Так я быстрее управлюсь».

Он кивнул.

«Жди меня тут. Сними с кого-нибудь шинель, завернись и жди».

«Погоди… погоди… – он стал цепляться за мои ноги, когда я двинулась, чтобы уходить, – погоди… лучше пристрели. Что ж я? Куда я без ног-то. Все одно пропал, не чую их совсем. Да и замерзну все одно, пока ты вернешься».

«Ты это… сопли тут не разводи, – строго сказала я, – все ж таки солдат Красной армии!»

Он стих и медленно пополз к траншее. А я добежала, пригнувшись, к Василию, и тут же стала хлестать его по щекам – совсем он был бледный.

«Держись, браток!»

Я не знаю, сколько прошло времени, но доволокла я его до санчасти ближе к ночи. Он совсем слабый был, но дышал.

Часовой, завидев меня, ружье вскинул, думал, что это немец пожаловал, не ждали уж никого с поля боя, думали, что всех живых подобрали.

Я так устала, что, едва дождавшись санитаров, которые уволокли ротного в часть, повалилась навзничь и мгновенно уснула, прямо тут же, на снегу. Правда, ненадолго – меня растолкал часовой, мол, давай, тож двигай. И указал мне на руку. А я уж и забыла, что ранена. Не то чтобы мне было не больно, просто… даже не знаю, словно я не чувствовала ничего.

Тяжко поднялась, сделала пару шагов и остановилась – Пашка Лыков в траншее!

Подхожу к часовому и говорю:

«Там парень один… живой еще, в окопе остался. Раненный в ноги, надо идти за ним».

«Да брось, – он по-вологодски “окает”, – где живой-то? Коли раненый был, тако уж помер. Верное дело по такому морозу!»

Я сначала понурилась и подумала, что и правда, куда ж там выжить-то? Махнула ему рукой, прошла пару шагов, обернулась, да заговорила громко, четко, как еще не разговаривала:

«Слышь, солдат – нашей, Красной армии боец – один в окопе остался! Жи-вой! И ра-не-ный! Я те тут не баба не пойми какая, а снайпер и старший сержант Бондарь, понял? Так что веди меня к командиру».

Тот оторопел, глаза на меня выпучил:

«Тако я это… я что же ж, я ж ниче…»

Конечно, командир этого дурня как меня выслушал, так сразу и отправил пару солдат за Пашкой. Они хотели меня оставить, сами идти, но я боялась, что без меня не найдут. Да и обещала я парнишке этому горемычному, что вернусь за ним.

Письмецо от его матери, святой треугольничек, у меня в нагрудном кармашке грелся. В аккурат рядом с сердцем.

Так что хоть и устала я зверски, а все одно пошла.

Никто и никогда больше мне так не радовался, как тот промерзший солдатик с перебитыми ногами. Никто так не благодарил.

Достали мы его из траншеи сильно помороженным, но живым.

Такая отрада была для меня тогда, такое искупление за мысли мои поганые, когда я в прицел на него глядела.

Знаешь ли… винтовка снайперская… даж не знаю, как и сказать – будто творит с тобой что-то. Без нее – ты просто человек – женщина, хоть и на войне. Помню, как мы с девчонками рубахи да кителя себе подшивали, как одной помадой, которая у кого-то чудом сбереглась, всем на танцы губы красили, как из мужских труселей перекраивали женские, на фронт тогда только мужские поставляли, и женское белье была роскошь невиданная – не достать.

А вот улегся ты на позицию, винтовочку пригладил, к себе прибрал, поначалу она щеку тебе охолаживает, а потом теплеет, пригревается, становится будто часть тебя. И ты делаешься другим человеком. Да и человеком ли? Смотришь иначе, дышишь по-другому. Не человек – стрелок.

Когда обратно вместе с Пашкой вернулись, я уж себя и не помнила, так, отрывками невнятными. Будто выпадала из сна и снова в него проваливалась. Устала до смерти. Оказалось, что у меня две пули в руке, одна чуть кость задела, но не сильно. Достали мне их на живульку, водки только выпить дали целый стакан, да и все, некогда было возиться.

Пашка Лыков – будто в рубашке родился, его пулеметом посекло, но обе ноги он сберег, правда, стал подхрамывать – одно колено пришлось крепко чинить.

А у Василия была операция – тяжко ему было, хотя и повезло, пуля позвоночник не задела, но провалялся он долго, почитай полгода.

Так и вышло у нас с ним – он меня спас, собою закрыл, а я его потом вытащила.

Оленьку, подружку мою боевую, верную, мы через пару дней отыскали да схоронили. Я матери ее в Ленинград похоронку сама отправляла. Да без толку – мама ее погибла под обстрелом в том же году, отца и брата убили еще в первый год войны, так что никого из их семьи не осталось.

Езжу теперь проведывать ее могилу каждый год в ее день рождения или день смерти – как получается.

Глава 14

Ксюша 1982

Бабушка надолго замолчала, глядя в окно. А я сидела, пытаясь уложить в голове все, о чем она только что рассказала.

Она воевала? Не была медсестрой или поварихой, а по-настоящему воевала… Снайпер?! Вот эта моя бабуля? С посеребренными сединой волосами, уложенными в аккуратный узел, с теплыми руками и веселой улыбкой? Она таскала на себе винтовку, раненых мужиков и убивала людей?

Конечно, я ей верила, но… не могла поверить… И почему она раньше не рассказывала?

– Ба, а почему ты раньше ничего не говорила? И никто ведь не говорил, неужели не знали? – я не смогла удержаться от вопроса.

Она повернула голову в мою сторону, улыбнулась печально:

– Всего не знал никто, даже мама и сестры. Дед Мирон… ну, почти все. Не то чтобы я тогда что-то от них скрывала, просто не складывалось, после войны работы было много – нужно было выживать, детей растить-поднимать, новый мир строить, некогда разговоры разговаривать. А с дедом поболтать всегда находилось время. Но даже не поэтому.

Пару раз я слышала, что, мол, бабы на войне – это вроде как «фронтовые» жены, только услада для мужиков и проку от них больше никакого. Такое тоже, конечно, бывало, но в основном солдаты и