Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

«Дед… – я стою, а слезы сами градом катятся, – я с ним, с ним пойду».

«Пробирайся домой кругом, через Лысую Гору, – быстро заговорил дед Мирон, – днем иди по болотам, аккуратненько. И ко мне не заходи, иди сразу домой. Вот тебе еще сухарей на дорогу, флягу возьми. Все, Анюшка, прощайся, да иди… иди с богом. Образуется».

Дед отошел на два шага в ночь, а Анджей подошел ближе. Я его и не вижу почти в темноте, трогаю руками на ощупь, прижимаю к себе:

«Люблю тебя, – мне легко было это сказать, – ты вернись за мной, или я к тебе приеду, только весточку дай, через полгодочка, как дед и говорит. А если он говорит, то так тому и быть».

Он прижал меня к себе крепко:

«Анья, Анья, – шепчет, – я приду, обещаю. Или весточку дам. Богом клянусь».

«Пора уж, – из ночной темноты раздался дедов голос, – будет вам. Пора».

Анджей наклонился, целует – губы соленые, по голове гладит.

«Люблю, – говорит, – люблю».

И вот шаг – и воздух между нами. Ночь апрельская. Я живот трогаю – тепло еще от него. Слышу, как шаги удаляются, и каждый шаг мне таким громким тогда показался.

Я к темному небу глаза подняла:

«Пусть живой останется, только пусть живой».

Они с дедом так и утопали в весеннюю ночь, а я осталась до рассвета с покойным Тишкой в стоге сена куковать, пугаясь всякого шороха.

А как маленько развиднелось, так и увидела я Тихона, исхудавшего, обросшего, с открытыми глазами, бездумно глядящими в небо. И дырочка у него в груди – маленькая, размером с мизинчик – это у дед Мирона был с собой такой ножичек, больше похожий на пику – не короткий и не длинный, как раз до сердечка дотянуться и может хоть у зверя, хоть у человека. Плакать над ним не смогла – слез не было, просто закрыла глаза ему, попросила прощения да трижды прочла «Отче наш», чтоб душе его муторной беспокойной было облегчение.

А потом пошла, как дед и говорил, через болота, лесом и дошла домой только третьим днем. Устала да оголодала, будто волк по весне.

Мамка меня как увидала, руками всплеснула, обрадовалась, думала, что меня уж и на белом свете нету. Девчонки-сестрички тоже встречать высыпали. Я им так обрадовалась, что аж разревелась. Отмылась, отъелась да спать и завалилась.

А потом следующие четыре дня тревогой изводилась, все ждала от деда Мирона вестей, сказать-то никому не могла, что да как на самом деле.

Дед пришел на пятый день – отощавший, бессонный, горячего поел, но оставаться не стал.

«Марыська, – сказал он маме моей, – я Аньку-то на пару дней заберу, она мне дома подсобит». И мы с ним пошли.

Как только вышли за ворота, я спрашиваю:

«Как там Анджей, переправил ты его в Польшу?»

На что он мне коротко ответил:

«Домой дойдем, там все и обскажу».

Пока шли, чувствую – сердце мое сжимается в камешек ледяной, да горячей кровью обливается.

Как только на двор ступили, я ему тут же:

«Не томи, дед, Анджей, он…»

А он меня так цепко обсмотрел с головы до пят и спрашивает:

«Ты, Анюшка, несешь от него али нет?»

Я краской залилась, глаза отворотила, живота-то еще было совсем не видать, с три месяца всего, а под одежкой тем более, только дед мой – охотник глазастый, столько зверья да баб беременных повидал, сколько родов принял – от него ничего не скроешь.

«Это ничего, – мы зашли в дом, он на лавку указал, – ты садись, садись».

И сам рядом сел, приобнял меня.

А я смотрю на него – похолодела вся, руки трясутся.

«Де-е-ед, – в плечо ему уткнулась, – де-е-е-е-ед, скажи как есть».

Он разом и вымолвил:

«Заварушка там была, Нютка, убили мальчонку твоего, фрицы застрелили, хоть он им по-немецки там и балабонил. Прости, родненькая, за весть худую, прости, Анюшка».

«Дед… – в горле вдруг заклокотала горечь… ни глотнуть, ни вздохнуть, – дед…» – язык, будто неповоротливое бревно во рту.

«Терпи, милая моя, терпи, родненькая», – у него у самого слезы в глазах.

«Дед…» – дышать было невмоготу, в глазах помутилось, потемнело…

«Нют… Нютка…» – услышала я его голос уже издалека, когда, обессилев, валилась под лавку.

Я никому этого никогда не рассказывала, мне и сейчас это было вспоминать и странно, и трудно. А тогда казалось, что жизни дальше никакой просто нет, что путь мой прямо здесь и заканчивается.

Смотрю на Ксюшку – девочка моя, глядит глазищами карими огромными, с такими же пушистыми ресницами, как у Анджея, носик длинноват, как у него, но не портит ее совсем, правда, кожа оливковая, матовая, а он был белокожий. И темноволосая, как и Люся, как и он – только не кудрявая, так, легкая волна в волосах. Красавица моя, глядит-глядит, да спрашивать боится. Что же ответить ей?

Киваю и продолжаю:

– После того как дед Мирон меня тогда отхлестал по щекам, чтобы в чувство привести, да студеной водой напоил, мы с ним условились, что я пока про дитенка никому не скажу.

Он меня тогда настойкой отпоил, ночевать оставил, а наутро, когда мы позавтракали хлебом с простоквашей, я поднялась на чердак, хоть дед и отговаривал.

А там все про него и о нем… Книжка наша – старый Люськин учебник по русскому. Я повалилась кулем на топчан его жесткий, подушку обняла – она им пахнет. Лежу и думаю, хоть бы боженька меня забрал к нему, хоть бы сжалился. И такая тогда горячая моя молитва была, что казалось, вот-вот – и помру. И вдруг слышу – в животе у меня так слабенько – тюк. И еще разочек – тюк. Детка моя. Вроде рано еще совсем было, пузо-то только-только обозначилось, мне и посчитать было сложно – то ли три месяца, то ли четыре, но в одежке вовсе было не разглядеть, а дитя вон вишь как – просится, жить хочет маленький.

Я живот огладила, малютку угомонила, успокоила, мол, не боись, не стану я больше к боженьке стучаться.

Потом рукой слегка пошарила – то ли рядом с подушкой, то ли в ней что-то твердое, нащупала – достала. А это лялька. Да, та самая. Деревянная куколка, которую Анджей мне тогда подарить хотел, да я не взяла. Обняла я эту ляльку, обцеловала всю, будто мужа своего названого. Так и лежала незнамо сколько времени, пока день не развиднелся и дед Мирон ко мне наверх не поднялся.

Он