Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

«Да надо мне больно! – почти крикнул он. – Партизаны, не ровен час, нагрянут, им схорониться негде, человек с десяток заночует, так что поляку твоему тута оставаться никак нельзя. Я думал еще с недельку-другую обождать, чтоб тепло землю пробрало, да видать не судьба. Болота уж разошлись почти, ночью еще холодат, да уж, видно, там никого и не встретишь…»

«Н-ничего не понимаю», – я стояла в растерянности с упавшими на лицо волосами.

«А че тут понимать? – озлился дед. – Поведешь его, Нютка, болотами, чтоб к польской границе вывести, тропки знаешь».

Я только кивнула.

Дед на полуслове вышел в сени, вернулся со свертком и кинул его Анджею:

«Вот тебе одежа».

В свертке оказались штаны, рубаха да старая солдатская шинель.

«Если встретите кого, скажешь, что польский солдат, оторвался от своих, понял? – приговаривал дед. – И вот, – дед сунул ему под нос исписанную бумагу, – по документам ты теперь Анджей Новак, усек?»

«Усек», – Анджей стал переодеваться.

«П-п-огоди… как?» – а я все стояла истуканом, не могла поверить, что вот уже сейчас… прямо сейчас.

«Некогда тут объясняться, – дед взял меня за плечи и тряхнул слегка, – давай, собирайся!»

«Господи…» – я заметалась по дому, хватая то жестяные кружки, то хлеб.

«Анька! – крикнул дед. – Не дурись, собери, как меня на пару дней, да слушай – поведешь его по Топкому болоту, ты ж тропку-то знаешь? (Я кивнула, заворачивая в тряпицу шматок сала.) Дальше пойдете лесом, крюк сделать придется, ну да чтоб не по полю, потом пройдете через Утиный пруд, там недалеко от мостка брод, ну, помнишь? (Я снова кивнула, добавила вяленой солонины.) Встретимся через два дня с северной стороны Угрюмого холма. Поняла? (Опять кивнула, положила сухарей.) У холма стог сена стоит, в нем я вас ждать и буду, там я его (он глянул на Анджея) перехвачу, у меня мужик знакомый есть на заставе, обещался его в Польшу переправить. Бери ружье, – он замолчал на минутку, – а если… день подождите, и коли не приду я, то идите к заставе сами. Сначала дойдешь одна, спросишь там Исайю, скажешь, от Мирона. Слышь, пробирайтесь лесами, болотами, не светитесь, костров не жгите, ты ж у меня умная, Анька, поди доберетесь».

Как так могло быть? Сколько… минут десять назад мы лежали с Анджеем под теплым одеялом, он обнимал меня. Слышались только приглушенные ночные шорохи, и мне было тепло от его тела рядом. А сейчас мир перевернулся с ног на голову – он стоит передо мной в коротких штанах и нелепой шинели – тесной, куцей.

И нам нужно бежать – куда? Зачем? От кого и почему? Что мы сделали плохого? Он? Я?

Дед достал пол-литровую флягу с самогонкой, дал Анджею, а мне сунул за пояс свой охотничий нож, приговаривая:

«Нехай не понадобится, но будет».

Я и не заметила, как успела заплести косу, закрутить в кичку да быстро по-походному одеться.

У меня котомка, у Анджея котомка да притороченное одеяло. Идти-то нам долго, с ночевой.

Смотрю я на деда, и что-то так мне тревожно сделалось.

«Дед… а дед… а ты чего с нами не идешь? Пошли? Все веселее…»

Он обнял меня:

«Не до веселья пока, заварушка у мужиков намечается, торопитесь, – и строго посмотрел на Анджея, – коли с ней что случится – и на том свете найду тебя, шкуру спущу, так и знай».

«Спасибо, – Анджей старался выговаривать слова, – спасибо вам про все, Мирон. И не злуетесь, она мне дорогая. Я к осени вернусь, заберу ее насовсем, женюсь. Обещаю».

«Женисся? Не врешь?»

«Всем святым клянусь!» – Анджей положил руку на грудь.

«Ну, будет, – кивнул дед и наскоро нас перекрестил, – идите, идите уж, жених с невестой, с богом».

У меня сердце сжалось, я подумала, что вижу деда в последний раз.

Залаяла собака…

«Скорей, скорей…»

Мы выбежали во двор. Жулик лаял и водил носом в сторону леса.

«Все, пропали» – мелькнуло в голове.

«Анджей!» – я схватила его за руку.

«К забору, к забору… – дед замахал на нас руками, – как только объявятся – прыгайте! Да сразу не бегите, схоронитесь до сроку!»

Я рванула Анджея за руку в сторону баньки и дровяника, быстро вскарабкалась по поленнице, он за мной. В голове мелькнуло давнее уже воспоминание, как Сашко сдернул меня с этого же забора, мелькнуло, да и сгинуло в ночной темени.

Одним глазом увидела я смутные силуэты – во двор входили мужики…

«Давай!»

Он прыгнул первый, я следом. Присели с обратной стороны и замерли.

«Ш-ш-ш-ш… – приложила палец к губам, – сиди тихо. Сейчас дед их в дом уведет, тогда пойдем».

Мужицкие хрипловатые голоса звучали раскатисто, вольготно, они были партизанами, хозяевами этого леса, этой земли. Смеялись, беззлобно переругивались.

А мы были беглые. Нам надлежало сидеть тише мыши, и тогда это мне показалось так нечестно.

Он оказался здесь – потому что любил свою семью и хотел их защитить, я – потому что любила его. А они – потому что любили свою землю. Почему же тогда одни горлопанят во весь рот, а другие волками беглыми под забором прячутся? Почему мы враги? Если каждого из нас привела сюда любовь?

Голоса стали тише, глуше, а потом и вовсе смолкли – дед завел их в сени. Я глянула в заборную щелочку – во дворе никого. И ладно. Поглядела на дедов дом – добротный, из толстых бревен сложенный, скроенный на века. Тоска закрутилась в груди темной тучей. Да делать нечего – нужно было идти.

Пробирались мы в предрассветной темноте почти наугад, опасаясь зверья местного. Анджей-то, увалень городской, шел так, что за версту слыхать.

А с рассветом вышли к болоту.

Я на Анджея глянула, меня смех разобрал – такой он был потешный, штаны ему короткие, почти до колен, он же высокий, ушанка дедова набекрень и шинель, как деревянная, колом стоит. Я смеюсь тихо, в кулак, и кажется мне, что красивее этого человека я на свете никого и ничего и не видела.

Он сам озирается – неловко ему:

«Погоди, вот поглядишь ты на мене потом». И хохочет.

Мы наскоро перекусили, нужно было торопиться, я нашла две длинные палки, очинила ножом два щупа, показала, как держать да болото тыкать, приказала только в мои следы ступать, иначе уйдет в трясину – я обернуться не успею, Топкое болото потому «Топким» и названо.

И пошли мы потихоньку – где по