Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Зудящая, тяжелая волна прокатывалась через меня вверх-вниз, вымывая страх и боль. Я роняла горячие слезы в мертвый кроличий мех, чувствуя, как теплые дедовы руки крепко обхватывают меня и прижимают голову к груди.

«Ну-ну, что… ты, Нюшенька, что?» – перепугался он.

Тут и Анджей с чердака спустился.

«Что тут сталось-то у вас? – дед переводил взгляд с меня на него и обратно. – Ну?!»

Я губу закусила, стараясь успокоиться, – чего реветь-то попусту – чай, слезами делу никак не помочь. Постояла, подышала глубоко.

«Пойдем», – вышла в сени, накинула пуховый платок и махнула рукой.

Анджей, само собой, остался в доме.

Недоумевая, дед шел за мной в баньку… и, увидев мертвого цыгана на полу, упер руки в бока:

«Мать честная, да это ж Сашко!»

Он глянул на меня круглыми глазами:

«Рассказывай!»

Я и рассказала все без утайки, как объявился на нашем дворе приблудный цыган, проволок по дровам, сдернув с забора, едва не удушил волосами, а потом притащил сюда и скинул портки. Правда, про то, что мы до этого с Анджеем в бане сидели, – я говорить не стала.

«Попортить тебя успел?!» – спросил дед, пытливо глядя в глаза.

«Не… – выдохнула я, – опередила я его ножом».

«Дела-а-а…» – он смотрел на пол, буро-черный от засохшей крови.

Я снова всхлипнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу: «Что будет-то теперь?»

Он постоял, посмотрел, почесал бороду:

«Ты не реви-то, ниче не будет, – и легонько толкнул меня в плечо, – ниче… Значится, давай так – щас положим его вдоль баньки, где поленница, я дровишками его и завалю, а как стемнеет, свезу на салазках на болото, снежком присыплю, никто и не заметит. А по весне, как размерзнет, болото его и сожрет, нечего мразь такую хоронить. Ну и знаешь – прибраться тут надо бы, пол хорошо выскоблить».

«Он, знаешь… он едва меня не удушил. Моей же косой. Помнишь, те девки с дальнего хутора?»

Дед прищурился, соображая:

«Так може то не немец тех девок, а вона кто! Ах пога-а-а-нец! Душегуб проклятый!» – дед повел носом – пахло зарождающейся гнилью.

Я покивала, открыла рот, чтобы еще что-то сказать, но дед Мирон меня перебил:

«А этот что ж не заступился?» – имея в виду Анджея.

«Все так быстро было, он и не видел, как Сашко пришел, орать я не стала, побоялась, а потом сразу же прибежал, как выстрел услышал, – я чуть улыбнулась, – с кочергой!»

«С кочергой, говоришь, супротив пистолета? – дед тоже хмыкнул. – Ладно, хорош лясы точить, давай-ка подсоби мне».

Обмотали мы покойнику голову тряпицей, повернули на пузо, чтоб кровянь по полу не размазывать, и рывками (он за голову, я за ноги) оттащили, сложили недалеко от баньки, тряпками укрыли, а сверху поленьями.

«Да-а-а, дела», – вздохнул дед, когда мы со всем управились.

Оглядел меня придирчиво – левая щека ободранная, нос распух – одно слово – красавица!

«Ты это, – он шмыгнул носом, – не вздумай кому сказать, ни мамке, ни сестрам, – беда будет, если прознают, слышишь!»

Я даже обиделась:

«Что же, думаешь – совсем я дура, что ли?»

«И откуда он про солдатика-то нашего прознал? – дед сидел в раздумьях на ступеньке крыльца. – Не дай боже еще кто знает! Сплавить бы его поскорее! Хоть бы весна ранняя нам пособила».

«Да уж…» – я не стала ему говорить, что никакой ранней весны мне не хочется.

Через день мы на свой страх и риск оставили Анджея дома одного, и вместе к нам пошли, дед якобы за яйцами да курами, а на самом деле он меня проводить хотел, да подтвердить мамке и сестрам, что лицо у меня разодрано, потому что я упала и никто меня не лупил. И они, конечно, поверили, уж больно мы с ним были убедительны.

Ксюша 1982

– Ба… а дальше что? – мне было интересно.

– Дальше…

Раздался телефонный звонок, и бабушка встала:

– Сейчас…

Она пошла с кем-то разговаривать, а я пошла в комнату, подошла к полкам, полистала пластинки и, увидев обложку с фотографией Высоцкого, вспомнила Артема. Сейчас мне казалось, что тот ее Анджей и Темка – похожи.

Я открыла крышку старой радиолы. Закрутился диск, и иголка с легким шуршанием опустилась на винил. Звук был чуть подхриповатый, но голос Владимира это не портило, а как раз наоборот.

Если рыщут за твоею непокорной головой,

Чтоб петлей худую шею сделать более худой…

Он пел о Робин Гуде. И мне эта песня нравилась. Да, кажется, они оба такие – бабулин Анджей, и Артем – благородные безбашенные дуралеи, как этот Робин Гуд.

Может, сходить к его матери, узнать его нынешний адрес в загадочном Ханты-Мансийске и написать? Он говорил, что не в самом городе, а где-то недалеко, ну письма же туда как-то доходят?

Я посмотрела на карте, где это – тьмутаракань!

Вернулась бабушка:

– Это из больницы звонили.

– И что сказали? – я к ней развернулась. – Как там дед наш?

– Доктор сказал, что опасность миновала, у него, конечно, много еще чего впереди, но, кажется, все обойдется. Завтра переведут в кардиологическое отделение.

– Ой, я так рада! – я действительно была очень рада. – Мы с Денькой тогда к нему придем!

– Слушай, – бабушка задумалась, – а где Олеся-то? Вы же когда телеграмму дали? День назад? Два? Молнию давали?

– Да, молнию, – я опустила глаза, – ну мало ли, может, не дошла.

– И как она могла не дойти? – бабушка посмотрела на меня пристально. – Да и Вася про жену ничего не спрашивал… что-то тут…

– Ба, я завтра схожу на почту, все узнаю, – я ее перебила, – ну мало ли что случается, надо сначала все выяснить. Или мы с Денисом сходим.

– Вы уж, пожалуйста, сходите, – она продолжала смотреть на меня с подозрением, – это же Воронеж, а не Петропавловск-Камчатский.

– Вот обещаю тебе, – я суетилась, – завтра же сходим и все узнаем.

Очередной вечер – ароматный чай с сушеными листьями черной смородины, конфетки и ванильные сушки. На стене загорелось уютное бра вместо верхнего света… иногда мне кажется, что бабушка мне рассказывает сказку, а не про свою жизнь; правда, сказка эта не совсем детская, а точнее, совсем не детская, но мне очень хочется, чтобы она была со счастливым концом.

Я люблю это время, это место. Мне кажется, наша кухня будет всегда, пусть она остается вне времени. За окном может лететь снег, могут распускаться и опадать листья, но здесь пусть будет всегда тепло.

Анна 1942

Она вздохнула, глядя на сиреневый февральский