Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

осуществлял ремонт, а также находящихся на излечении бойцов и коллег-медиков, работников госпиталя. Дальше пошли выступления разных незнакомых Витьку́ дяденек и тетенек, в том числе и военных. Одни радовались, что госпиталь получил такой замечательный зал, другие выражали благодарность строителям, третьи отмечали заслуги находившихся на излечении бойцов, которые с честью выполнили свой ратный долг в борьбе с врагом…

Витек слушал их вполуха и с нетерпением ждал концерта. Выступлений настоящих, не самодеятельных артистов видеть ему не доводилось. До их городка они не добирались.

Наконец, все необходимые слова сказаны, благодарности выражены. Телекамеры на сцену нацелены. Концерт начался.

И кого только тут не было! Артисты московских театров, эстрадные певцы, рокеры, исполнители народных песен, юмористы, фокусники… Прямо-таки фейерверк искусства разных жанров!

Сенчуков, подавшись вперед, смотрел, слушал, впитывал в себя все это с такой жадностью, самозабвением и удовольствием, что Любимцева, время от время поглядывавшая на него, с улыбкой качала головой.

На сцену тем временем вышла худенькая темноволосая женщина в темно-синем платье до пят с гитарой в руках и под перебор струн сама объявила свой номер:

– Песня, которую я сейчас спою, называется «Калека», и посвящается она художнику-иконописцу Григорию Журавлеву, жившему в начале XX века в Самарской губернии. Это подлинная история, которую я попыталась воплотить в своей песне-притче. Главный же смысл ее в том, что человек даже в самом, казалось бы, безнадежном состоянии с божьей помощью может найти достойный выход.

Зазвучала песня, и Витек замер, вслушиваясь:

Он не имел ни рук, ни ног,

Он сам ни есть, ни пить не мог.

Он человека был кусок,

Таким его уж создал Бог.

Песня, словно про него самого, Витька́, думалось Сенчукову, он сейчас ведь тоже «человека кусок».

Но у него была душа,

Большая, как воздушный шар,

Он всей душой любил того,

Кто сотворил таким его,

– пела артистка. Прекрасно пела! У Светланы, Сенчуков покосился на медсестру, слезы по щекам катились. Но что-то претило Витьку в этой песне, вызывало несогласие и даже внутренний протест, ему самому пока неясные.

Он все лежал или сидел,

Казалось, был он не у дел,

Он только песни петь умел

Да в небо синее смотрел.

Но иногда отца просил,

Чтоб в церковь тот его сносил,

И в церкви пел он про Того,

Кто сотворил таким его.

На жизнь свою он не роптал.

Глядел в окно, псалмы читал,

А кто калеку обижал,

За тех молился и прощал.

Еще мечтал он рисовать,

Ведь мог он кисть во рту держать,

И рисовать он стал Того,

Кто сотворил таким его.

Он не имел ни рук, ни ног,

Он сам ни есть, ни пить не мог,

Но приукрасил церковь он,

Взирал Господь с ее окон.

Ну, а потом его душа

Летела, как воздушный шар,

Прочь от земли под кров того,

Кто сотворил таким его.[9]

Прозвучали последние аккорды. Зал взорвался бурными аплодисментами, криками «браво». Любимцева не отставала от остальных. Витек был хмур и сосредоточенно смотрел перед собой, словно решая в уме какую-то заковыристую задачку.

Из задумчивости его вывел следующий исполнитель. Он вышел на сцену в черной куртке с повязкой цвета российского флага на рукаве и таких же черных лосинах, туго обтягивающих ляжки. В этом одеянии он походил на эсэсовского офицера из старых советских фильмов про Великую Отечественную войну, какие любила смотреть бабушка Витька по телевизору. Осталось для полного сходства сменить триколор на повязке на свастику, вскинуть руку и крикнуть «Зиг хайль»! Представив это, Витек невольно поежился.

Сначала артист спел песню о том, что он русский и пойдет назло врагам до конца. Кому назло, почему, зачем и куда пойдет, Витек, правда, не понял, как и ее смысла вообще. И, похоже, не он один, судя по жидким хлопкам по ее окончании. Следом певец исполнил еще один хит, как и предыдущий, собственного сочинения. Туману в нем было меньше, и смысл проступал четче. Хит посвящался памяти героев России и был здесь, в госпитале, уместный. Исполнитель хорошо понимал это и очень старался расположить публику. Впрочем, старания его не подкреплялись особой фантазией и оригинальностью. Куплет пелся им тихо и спокойно, а в припеве голос певца взрывался и переходил в более высокий регистр. На пределе возможностей своих голосовых связок артист бил по ушам зрителям:

Встанем,

И бьется в груди

Наша вечная память

Меж нами.

Встанем,

Герои России останутся

В наших сердцах

До конца.

Мы встанем!

Мы встанем!

Мы встанем!

Но, видимо, чувствуя, что одного лишь голоса ему для завоевания зрительских сердец недостаточно, певец помогал себе бурными телодвижениями: метался по сцене и подскакивал, вычерчивал ногами замысловатые узоры, раскидывал в стороны руки, то ли парящую птицу изображая, то ли крест, жонглировал микрофонной стойкой.

Все это наводило Витька́ на мысль, а не сбежал ли парень из дурдома?

А певец, прокричав троекратно «мы встанем!», прекратил, наконец, свой извилистый бег по сцене и замер, снова раскинув руки-крылья, в ожидании. Чего он ждал? Когда все встанут, а потом искупают в овациях? Витек этого не понял. Наконец, сложив руки и вытянув их по швам, артист переломил поясницу в поклоне. И только тогда раздались вежливые непродолжительные хлопки.

Когда Светлана доставила Сенчукова в палату, остальные были уже на своих местах.

– Ну, как вам концерт, братишки? – поинтересовалась медсестра.

– Ничего, с пивом потянет, – отозвался Женя Чумичев. А Жора Яресько уточнил:

– В целом, можно сказать, хороший концерт. Только этот, который орал, что он русский, всю малину испортил.

– Да почему?

– А чего так орать, будто прищемили ему дверью кое-что? Мы, конечно, покалеченные, но не совсем уж глухие.

– Теперь точно оглохнешь! – засмеялся Чумичев.

– Не исключено, – допустил Яресько.

– Ну, так что ты хотел, если слов ему не хватает, да и тех, что есть, наполовину не разобрать, а донести до публики, что он – русский, позарез хочется? Вот и приходится глотку драть и скакать по сцене козой бодливой, – сказал Чумичев.

– Да дело даже не в этом, – вступил в