Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Стиснула зубы – и услышала я в голове голос деда: «Не думай! Ну-ка, Нютка, крепенько нож бери, всей ладонью, и помни: нож – это продолжение твоей руки, все одно как пальцы. Держи, направляй четко. Сначала в голове вообрази, куда бить будешь. Не спеши, дай зверю подойти, расслабиться. Пред ударом – замри, долго выдохни и потом – бей! Без жара, твердо и точно!»

Рукоятка легла в ладонь, будто там и была всегда. Я закрыла глаза, представила Сашко позади себя – голова, шея, тулово… У меня есть только один шанс, только один…

Опустила руку, расслабила… стараясь не обращать внимания на то, что он делает… чуть подвинулась вперед, оставляя место для замаха, долго выдохнула… Ж-ж-ж-ах! Быстро и точно, как учил дед Мирон. Р-р-р-раз, еще р-р-раз…

«А-а-а-а!.. – услышала я его стон. – А-а-ах ты по-о-огань…»

Еще… еще… – я резко обернулась, пнула его ногой, он отлетел к стене. Страха уже не было, осталось что-то животное, отхлынувшее к сердцу – р-р-раз… – достать, достать его… дос-тать!

Он вдруг стал меньше – упал на колени, копошится – штаны-то он спустил, они ему теперь помеха, а там и его нож на поясе, и пистолет в кобуре.

А я бью снова и снова.

«Тв-в-в-ва-а-арь…» – хрипел Сашко, пока кровь из него лилась на пол баньки. Что-то клокотало у него в груди, в глотке… Чувствую удар промеж ребер – будто камень в меня влетел. И еще, еще… не сдается зверь, но слабеет, слабеет!

Громко!! Я сразу и не поняла, что это – грохот потряс нутряной воздух баньки. Сизый дым расползся по углам, защипал в глазах. Это он дотянулся до кобуры и выстрелил. Я даже и не поняла, куда ушла пуля – куда-то мимо.

Пот катился по спине градом. Сашко враз ослабел, повалился на бок, на спину… Я ткнула ему ножом в шею и провернула, как учил дед.

Он захлебывался своей кровью и уже не двигался.

Отойдя на шаг, я смотрела ему в глаза, которые из звериных становились человечьими… мертвея.

Скрип… открылась дверь – на пороге Анджей с кочергой наперевес. Видно, услышал выстрел.

Все на самом деле так быстро случилось.

Открыв рот, он пару мгновений смотрел на меня – я стояла с ножом в руке, в одной исподней рубахе, которая чуть прикрывала низ – юбку-то с меня Сашко сдернул. Рубаха была почти вся окровавленная. Голые ноги, рукава, шея, лицо – все было в красных брызгах.

Воздух в тесной баньке стал жаркий, сытный, солоно пах железом, порохом от выстрела и тяжко и замогильно – случившейся смертью.

Глаза у Анджея распахнулись, пытаясь вместить случившееся, он мгновенно побелел и метнулся вон. Через секунду я услышала, как его рвет на истоптанный снег двора.

Я бросила нож и, ошалелая, с тяжелой головой, тоже вышла на двор. Влажный морозец, подергиваясь ленивым ветерком, обдал меня чистотой – облетая, выдувая из нутра смрад и гниль. Мне захотелось зарыться в снег и смыть с себя чужую и свою кровь. Я упала возле дровяника в сугроб и закрыла глаза, чувствуя, как под моим горячим телом мокро тает снег, проникая в меня искристым холодом.

И через этот холод откуда-то из дальнего далека я услышала голос Анджея, но не могла понять, что он говорит.

Почувствовала его руки на своих плечах, он поднимал меня:

«Анья, Анья! Что он сделал? Ты раненая? Раненая? ЧТО он тебе сделал? ЧТО СДЕЛАЛ?!»

«Тихо! – прикрикнула я. – Че горлопанишь? – Мне вдруг его голос показался писклявым и чужим. – Ниче он не сделал! НИЧЕГО он не сделал! НИЧЕГО, НИ-ЧЕ-ГО!!» Мне хотелось кричать снова и снова. Чтобы самой в это поверить.

Анджей скользнул по моим окровавленным ногам и смущенно отвел взгляд.

«Это его кровь, – я увидела, как он смотрит, – не было ничего, слышь? НЕ БЫЛО! Не успел он, так шо брось, не думай!»

Я пожалела, что зима – сейчас бы на речку, да отмыться, чтобы кожа скрипела, но нельзя. Зашла домой, как была, в сенях сдернула грязную, промокшую насквозь кровью, потом и снегом рубаху, так голая и пошла дальше, в переднюю. Наскоро в кухне обмылась – надела новую рубаху да дедовы чистые портки, подвязалась бечевой – уж больно они были мне велики, поверх жилетку, тулупчик – да и вышла снова во двор.

Анджей уже был в баньке. Сашко лежал – мертвее мертвого, зенками стеклянными в низкий потолок глядючи.

Сжав зубы, я веки ему и прикрыла. Упокой господи душу его поганую, черную цыганскую кровь.

«Надо тут убирать», – оглядевшись, сказал он.

«Одна я не сдюжу, а тебе лучше дома посиживать», – я уперла руки в бока, пусть пока лежит как есть, а помыться мне все одно надо, не могу я так. – Давай, помоги мне скоренько воды натаскать, погреем в печи. Бери из баньки мыло».

Анджей взял мыло – смотрит, ножик его на полу в запекшейся крови валяется.

И я посмотрела:

«Коли б не ножик твой, так была б я уже не на этом свете, а на том, так что спасибо тебе. Век теперь должна тебе буду».

«Ничего ты не должная, – он глаза отвел, – никогда не будет должная».

Замели мы кровавые следы на дворе, заново сложили поленницу, быстро натаскали воды. Я все оглядывалась, боялась, что Анджея кто-то увидит.

«Ты как сам прибежал-то?» – мы отнесли в дом последнее ведро, и я поставила его в печь – два других в сенях дожидались.

«Стрелял. Я испугался, не понял кто. Почему ты не позвать помогать?»

Не побоялся, прибежал… без ружья, с кочергой. Мне смешно стало. Услышал пистолет и пришел, сам без оружия. Кочерга… смех один.

Я вышла в сени.

«Иди сюда, – открыла дедов сундук, – вот, гляди, тут винтовка лежит. Чтоб знал».

«Добре», – он кивнул.

Притащили мы из баньки большое корыто, и я отправила Анджея наверх, на чердак.

– Я с тобой побуду, – шептал он.

– Не-не, – я отнекивалась, – иди давай, мне самой нужно, самой, без тебя.

И он отступился, потупил взгляд, будто виноватый пес, и ушел.

Я налила себе пару ведер горячей воды, разбавила холодной и села в корыто – мыться.

Закрыла глаза – бульк на дно и лежу там, пока воздуху хватит. И чувство такое, что не было ничего. Вообще ничего этого не было,