Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Я пожала плечами:

– Нет, мне не надо, я лучше «гриба» попью, тебе налить?

Она кивнула, и я налила нам обеим.

– Ладно, пойдем попробуем уснуть, – бабуля с чашкой вышла из кухни, – иди ложись.

– Можно я с тобой посижу? – я ощущала странную тревогу – не хотелось оставлять ее одну.

– Не волнуйся, все будет хорошо…

– Можно?

В своей комнате она полулегла-полусела на высоких подушках, на разобранном диване, а я устроилась в кресле с пуфиком, включила маленькую настольную лампу и взяла анатомию – самое верное средство для сна.

– Бабуль, – прошептала я, оторвавшись от книжки, – можно один вопрос? Вы же с дед Васей познакомились в партизанском отряде? Ну, там, на Полесье?

Она молчала, я подумала, что, верно, она так быстро задремала, и уткнулась в текст.

– Нет, – ответила она из темного угла.

Я опешила. Как так? Я же точно помнила, что раньше она именно так говорила. И дед подтверждал. И спросила лишь для того, чтобы снова услышать эту историю – она мне очень нравилась, потому что была очень романтичной и красивой.

– Погоди… он же увидел тебя в первый день, когда прибыл в отряд, ты сидела возле костра и раздавала еду солдатам. Он же… он сам так рассказывал.

– Нет, – снова сказала она и включила бра над своей кроватью, – я же сказала, что все тебе расскажу, Ксюш, помнишь?

– Угу.

– Я все равно не усну быстро – если хочешь, могу рассказать дальше. А там и до деда Васи дойдем.

– Хочу, – сказать, что я была удивлена и заинтригована – ничего не сказать.

Анна 1942

Как ей рассказать? Это самое сложное. Как об этом можно рассказать? Она хорошая и Ваську любит. Он заслуживает любви.

Хотя бы от дочки и от внучки. Похоже, Денис его любит тоже, славный мальчишка получился. Только ты, Васенька, должен поправиться.

Я перевела взгляд на Ксюшку – смотрит внимательно, ждет продолжения. Ну, что ж…

– Дни летели быстро – те, которые я проводила у дед Мирона, и медленно – дома. Варька мне казалась нерасторопной, Дашка безрукой, Яська плаксивой, а мама придирчивой – все было не слава богу. Хотя на самом деле мне просто хотелось одного – быть с Анджеем.

Он был осторожный и нежный. И скоро мы стали спать вместе.

У деда была довольно большая передняя – с печкой и прислоненной к ней лежанкой, на которой можно было днем прилечь, отдохнуть. И небольшая спаленка на одного – узкая кровать да сколоченная тумба. Сам он зимой часто ночи коротал на печи, а спаленка – это для лета.

Я спала возле кухонного закутка, к печке близко. И дед недавно примастерил там шторку – все-таки я уже была девушкой. Кровать предполагалась для одного, но мы с Анджеем помещались. На его чердаке Анджей почивал на соломенном топчане и кинутых поверх него шкурах.

Это было удивительное время. У-ди-ви-тель-но-е…

Он меня учил танцевать. Оказалось, что к тому времени, как попасть на фронт, было ему двадцать три года, он успел поучиться в университете на инженера, но не окончил – сбежали они семейством к брату отца. Хорошо знал математику и физику, говорил свободно по-польски и по-немецки. И в университете были у них занятия по танцам – вальсы, фокстрот. Вот он и меня учил, смешно было. Не получалось ничего – я ж сроду не танцевала. Мы и математикой занимались, и языками – тогда он мне и сказал, что, мол, надо бы мне дальше учиться, дескать, способности у меня хорошие.

А я в ответ рассказывала ему сказки про леших и ведьмаков да чертила углем на печи русские буковки. И хохотала. Мы так много смеялись тогда – не передать. Будто это будет всегда, он и не беглый пленный солдат, и нет никакой войны.

Помню, осмелели мы и повадились в баньку бегать, натопим, тепло там, хорошо. И окно там было удобное – видно весь двор, дом и чердак.

Он сидит, ножичком ложки для деда из дерева вырезает, а я рядом сижу, стишки за ним немецкие да польские повторяю, да поглядываю на него – не могу наглядеться. Волосы курчавые отросли, выпросил он у деда нож старый да мыло, наточил его остро-остро и брился раз в пару дней, чтоб бородой не зарастать. Глаза… а глаза его будто звезды. Улыбается мне, словно солнце всходит. И вспомнила я тогда деда, который рассказывал про жену свою, баб Дуню. Неужто это и есть – любовь?

Так я и жила меж двух домов весь январь. Морозы уж немного спали, хоть и начало февраля было, а кажись, дело двигалось к весне. Но я той весне и вовсе не рада была – не ровен час, болота размерзнут. Дед ведь обещался по размерзшим болотным тропкам Анджея в Польшу переправить. Не век же ему на чердаке куковать. Я и хотела, чтобы зима-зимушка была бы как можно дольше. А еще лучше – всегда.

Мы с дед Мироном несколько раз шептались – може, раскрыть партизанам-то наш секрет? Может, и не будет-то ничего худого? Анджей – не фриц-то, чай! А добротный поляк, который ненавидел фашистов, как и мы с дедом. Лютою ненавистью. Отчего б его не пристроить в наш партизанский отряд, тем паче что он и был согласен, но… коли бы сразу сказали да признались, оно было б и понятно, а сейчас… дед говорил, что хлопцы там разные, в партизанах-то, кто может и пальнуть безо всякого разбора. И не факт, что поверят нам, к нам вон и мужичье – Тихон с Сашко таскаются, а они вообще непонятно за кого и как – вроде как за всех помаленьку, да и ни за кого. То, что сам дед партизанам помогал, – вроде хорошо, да особо-то и не считается.

В общем, решили мы, что зря рисковать не будем, неизвестно – как оно обернется.

И вот сидели мы как-то в баньке – на дворе день белый, снег вчера целый день валил, небо низкое, облаками, будто ватой, укутано – видать, снова к теплу. Он деревяшку ножиком скоблит – снова ложка будет. Я спрашиваю:

«Весна ведь все одно наступит – близко, далеко ли… а все одно. Дальше-то что нас ждет?»

Он глядит, улыбается:

«Так ты теперь со мной, Анья, так?»

«Так, – глажу его по щеке, – только как?»

«Надо Мирону сказать про нас, – он встал,