Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

«Спасибо тебе, – я лицом зареванным уткнулась в него, – что бы я без тебя делала?»

«А, – он отмахнулся, – чего уж там. Не чужие, чай».

Постелил мне на печи, а сам недалеко от солдата на лежанке пристроился «на всякий случай».

На ночь дал мне кусок сахару, намочив его в травах, на спирту стоянных, да я с этим сахаром за щекой и уснула, не заметив как.

Встали рано, затемно, я первым делом с печки к немцу: дышит – нет? Дышит. Ну и ладно. Я даже не поняла, обрадовалась я этому факту или наоборот.

Дед Мирон тоже к нему подошел, лоб потрогал, горло пощупал:

«Горячий, похворает еще, но жить будет».

Тот лежит бледный, черные ресницы слиплись, потом глаза открыл – смотрит.

Дед стал над ним, указал на меня:

«Это внучка моя, Анька, – потом на себя, – а я – Мирон, ферштейн?»

Солдат головой кивает.

«А ты кто будешь и откудова? И где ваши? Далеко ли, много ли их?»

Я перевела как сумела и тоже спросила, понял ли.

По глазам увидела, что понял, но не говорит ни слова.

«Тьфу ты, дурак! – разозлился дед Мирон. – Ну что с тобой делать! Значится, так, нам это знать надобно, чтоб понять – будут тебя искать али нет? Не придут ли к Нютке в дом за тобой и товарищем твоим? Так что давай, говори, как тут оказался. Ну и как звать-то тебя? Не Фрицем же! Так что или ты нам сейчас все рассказываешь, или мы тебя как есть – партизанам отволочем, там еще и не то расскажешь».

Это переводить было уже не так просто, я старалась, путалась во временах, но, кажется, он меня понял. Во всяком случае разлепил пересохшие губы и хрипловато:

«Анджей».

«Анджей… Погодь… – опешил дед, – ты поляк, что ль?» И заговорил с ним по-польски, потому что сам он этот язык хорошо знал, у него мать была чистая полька, так что он с детства его слышал, да и нас помаленьку учил. Польский я знала лучше, чем немецкий.

Солдат, разулыбавшись до ушей, тут же подхватил:

«Наполовину поляк! Мама – польская еврейка. А отец – чистый поляк».

«Надо же! – удивился дед. – Вот тебе и Фриц!»

И я тоже рот разинула – так это неожиданно было.

Он с Анджеем с того времени только по-польски и разговаривал. И тогда сказал:

«Мы сейчас уйдем. Ты дома оставайся и сиди тихо. А как вернемся – я чердак разберу, там обретаться будешь. Коли сбежишь – туда тебе и дорога. Леса все равно не знаешь, с раной далеко не уйдешь, или звери на клыки подымут, или партизаны на штыки, так что знай. Рана у тебя не смертельная, но болеть еще будет, понял?»

Тот кивнул.

Так было удивительно, что оказался этот «немец» не немцем вовсе, а против воли угнанным в армию поляком. Он нам и рассказал, что к нему фрица-то и приставили (товарища его), чтоб не убег, с ним он от роты и отбился, а потом они просто шли наугад полтора дня, ночевали у кого-то в хлеву, устали, замерзли, провизии никакой не осталось, и случайно набрели на наш дом. Сам Анджей еще и оружие потерял.

Еще рассказал, что расположение части далеко, как минимум день идти, а искать их вряд ли кто-то будет, сочтут погибшими. Спросил, что случилось с Клаусом. Я так поняла, что с тем невысоким немцем, что лежал, окоченев, у стенки нашего сарая.

Я сказала как есть, что мама моя его застрелила. Он только кивнул, дескать, ясно.

За окном стал пробиваться серенький рассвет.

«Вот и ладно, – согласился дед, – давай-ка соберемся и пойдем по ранней тропке, да заодно заметем его следы. Собери нам пока снядочек».

Я помогла солдату встать, перевела на лежанку, усадила. Быстро налила всем по кружке густой простокваши, отрезала по куску хлеба.

Сначала нам с дедом на стол поставила, потом Анджею в здоровую руку всучила кружку, а хлеб рядом положила на чистую тряпицу:

«Ешь!»

Он шепотом по-польски:

«Спасибо, пани Анна».

«Ну, вот и добре, – дед показал на проступающий очертаниями в новом дне двор и уже обратился ко мне: – Давай, Нютка, набери кролей, да я еще давеча птиц настрелял, мамке твоей сейчас в самый раз будет, а я пока мази соберу».

Я вышла в сени, взяла небольшую востроносую лопатку. У деда во дворе был сложенный из ледяных пластов схрон, куда он складывал битых зверей и птиц, часто уже освежеванных. Нужно было лишь немного откопать верх и достать что нужно.

Постояла, принюхалась, стараясь вчувствоваться в лесную тишь – кто где ходит да кто и что делает. Стою зачарованная – красота вокруг белая. Все пушистое, недвижное. Слышу – хрусть-хрусть вдалеке, потом снова – хрусть-хрусть. Замерла, вся обратившись в слух, – хрусть-хрусть.

Я тут же бегом в дом:

«Дед, дед, там идет кто-то в нашу сторону! Три человека».

Он копался в склянках, услышал меня, аккуратно отложил:

«Далеко?»

«С полверсты, может, чуть ближе».

«Молодец! Ушастая, – похвалил он меня, – видно, мужики. Чего им поутру-то приспичило?»

И мы оба посмотрели на раненого солдата.

Дед ему по-польски:

«Вставай, партизаны идут, я тебя в баньку спрячу, на чердак не сподобишься пока, там завалено все».

Тот сидит, глазами хлопает.

«Да шевелись, коли живым остаться хочешь!»

Анджей поднялся с лежанки, обулся, накинул шинель, да мы его спровадили в небольшую баньку, что стояла срубом у деда во дворе.

Заперли снаружи да наказали сидеть тише мыши и не высовываться, пока сами не отопрем.

Во дворе дед тоже прислушался:

«Так и есть, Нютка, трое идут: Митяй, Сашко да, кажись, Тихон».

«Ты по звуку следа можешь узнать, кто идет?» – мне это казалось волшебством.

«А, – он отмахнулся, – у каждого человека свой ход, кто размашисто шагает, а кто крадется, будто вор, нужно только слушать. Ладно, они уж близко, глянь там в избе – все прибрано?»

Я метнулась в дом, глянула цепким взглядом – тряпки окровавленные убраны, инструменты дедовы – на месте, три чашки глиняные из-под простокваши, я одну в ведро мыльное сунула, так, что еще… вроде все, никаких следов.

Забрехали собаки Куля с Жуликом во дворе – мужики подходили к дому, только были это не партизаны. А так… сбоку припеку. Особливо Тишка с Сашко – вечно вдвоем валандались. Здоровые вроде дядьки, а в армию не пошли, как все хуторские. Чем занимались, чем промышляли – то дела