Путь Абая. Книга первая - Мухтар Омарханович Ауэзов
Абай от внезапной сладкой боли невольно закрыл глаза. И вдруг мгновенная, яркая, совсем иная картина вспыхнула перед его глазами; словно прорвавшаяся сквозь ночные тучи слепящая луна залила своим светом все уголки этой картины; стало больно сердцу. Это была умопомрачающая картина какого-то смятенного, иного мира, - вдруг преобразовавшегося в буйные волны вихря. Затем вновь настал ясный солнечный день, Абай открыл глаза.
Плач Тогжан, плач дочерей Божея, вся черная процессия и обреченная, шагающая без седока лошадь в траурном снаряжении - это печаль всего рода, скорбь людей, с которыми усопшего единит кровная общность. Но такая общность не остановила этих людей перед решением отлучить Кунанбая и его аулы от участия в похоронных обрядах. Также никого из его родни не пригласили на жаназа по Божею. Люди, среди которых находилась его возлюбленная Тогжан, сурово и холодно глянули на Абая и других кунанбаевских детей, словно говоря им: «Не подходите. Вам не дозволено смотреть на нашу скорбь!» Но никак не представлялось, что действия их справедливы, - Абаю эта встреча в дикой степи наложила еще одну печаль на сердце.
Плачущая возлюбленная, плачущие близкие и родственники Божея и сам покойный Божей - все они открыто обвиняли Ку-нанбая и весь его род, обвиняли, конечно, и Абая. Удар для него был тяжел. Опустив голову и насупившись, он вслушивался в звуки скорбного плача и глухих рыданий, - и словно уходил, стремительно отлетал в мир иной, покидая окружающий.
Вдруг кто-то прикоснулся к его плечу, как бы призывая -«поехали». Абай резко поднял голову и увидел рядом Такежана. Заметив слезы на глазах Абая, широкоплечий, статный Такежан презрительно скривился и молвил с упреком:
- Ты что это? Чего перед врагами нюни распустил!
Абай провел руками по своему лицу. Он и не заметил, что плачет. Из глаз его катились слезы.
Оказалось, весь большой караван уже прошел. Между этим и следующим караваном образовался промежуток, и маленькие иргизбаи во главе с Такежаном пересекли дорогу и двинулись в сторону своего аула. До сих пор лениво полулежавший на белом стригунке, обняв его обеими руками за шею, Оспан вмиг оживился. Он рывком стянул с головы товарища рядом его ты-мак, напялил на себя задом наперед, дурашливо захохотал и, пятками размашисто пришпоривая стригунка, послал его вперед. Оспан совсем забыл, что за дичок у него конь, и не успел приготовиться к его неожиданностям. А стригун начал с того, что как следует поддал задом и тут же рванулся вперед.
Оспан даже поводья не успел подобрать. Как мячик он слетел на землю, но не растерялся, не выпустил поводка, его сильным рывком сдернуло вперед, он сумел вскочить на ноги и, неимоверными прыжками догнав стригунка, с разбегу, одним махом вскочил на него. На обе щеки пылая алым румянцем, мальчишка захохотал, запрыгал на седле, размахивая руками, подкидывая локти, осыпая ударами камчи стригунка.
Остальная детвора дружно и весело ударилась вдогонку за ним. Такежан и Абай поехали не спеша. Такежан снова начал поучать Абая, как взрослый джигит.
- Мужчина ты или баба? - куражась, говорил он. - С чего это вдруг ты стал плакать?
Теперь уже Абай начал сердиться на брата. Набросился на него с упреками.
- Ты считаешь себя взрослым, умным? Тогда скажи, почему ты сам не плачешь по Божекену?
- Е-е! Чего плакать? Нас даже на жаназа не позвали! Ты что, ничего не понимаешь?
- Зато ты, кажется, все хорошо понимаешь! Нас на жаназа не позвали его родственники! Покойный Божей тут не причем.
- А не позвали потому, что он был во врагах с нашим отцом!
- Кто виноват, что так вышло? Кто кого первым ударил, и кто больней ударил? Ты разобрался в этом?
- А нечего и разбираться! Я всегда на стороне отца!
- Вот оно что! Ты бы так сразу и сказал. А то прикидываешься, что сам умеешь думать, даже советы даешь другим. А живешь только отцовским умом! «Волчонок бежит за волком потому, что тот его умнее». Так?
- Ойбай, ну, ты даешь! По-твоему, что - отец не умнее? А кто умнее? Старая бабка Зере, что ли? Выходит, что нет никого мудрее на свете, чем наша полоумная бабушка!
- А ты все равно не слушаешься отца, не набираешься от него ума, хотя и стоишь горой за него!
- Е-е! Ты что? Думаешь, я дураком вырос? Дикарем один в горах жил? Ах ты, тещу твою так и разэдак!..
- Вот, ты материшься и думаешь, что взрослым стал. Только и знаешь, что крыть работников да пастухов, показываешь, какой ты крутой хозяин. А ума-то настоящего и нет!
- Погоди! Обо всем расскажу отцу! Он тебе покажет! Поплачешь еще раз на глазах у врага!
- Воля твоя, расскажи! Ну а я, пожалуй, передам бабушке, что ты называешь ее «полоумной». Идет? - И Абай насмешливо посмотрел на брата.
В этом месте Такежан предпочел умолкнуть. По натуре своей он не был спорщик, в препирательствах да доказательствах никогда не брал верх. Доносить отцу он все равно не стал бы. Да и находился сейчас тот далеко. Потом, он не был уверен, что его донос понравится отцу. Но самое главное - бабушка Зере, которою пригрозил Абай, была намного опаснее и страшнее отца, и она-то была рядом.
Старая мать была незлобивым человеком. Но уж если она порой сердилась на кого-нибудь, то в гневе своем была страшна. Этой весною Такежан ненароком выматерил одну пожилую скотницу, та в слезах прибежала к Улжан и Зере. Старая бабка тотчас призвала к порядку внука-грубияна и устроила ему добрую взбучку.
Содрогнувшись от лютого холода бабушкиных глаз, пронизывавших его до костей, Такежан в тот раз что-то стал бормотать, завирать, с тем чтобы оправдаться как-нибудь и поскорее целым-невредимым сбежать от нее. Но не тут-то было, - и на глазах Улжан и Абая он претерпел позорное унижение: Зере несколько раз пребольно стукнула его по голове своей кривой деревянной клюкой.
Это произошло как раз в то время, когда Такежан готовился, «видя себя джигитом, поехать навестить невесту в ее ауле». Все это живо вспомнилось Такежану теперь, когда он препирался с Абаем. Такежан решил как-нибудь загладить ссору и, по своему обыкновению, все свести к грубоватой шутке.
- Ой, да ну тебя, тещу твою туда и сюда!
