Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

могли его видеть, но голос его теперь был ангельски нежен, и он рассказал нам о Христе и умолял нас обратиться к нему. Я никогда не слышал такой страстной мольбы. Он говорил так, словно видел, как Сатана кружит вокруг нас в густой тьме ночи и нашим единственным спасением было немедленно примкнуть к лону церкви. Я верю, что он и впрямь видел Сатану: всем известно, что он бродит по заброшенным старым холмам, ожидая своего часа, и теперь, как никогда, здесь собралось множество душ. Внезапно наступила тишина, и по крикам тех, кто стоял ближе всего к проповеднику, мы поняли, что он потерял сознание. Все столпились вокруг него, словно он был нашим спасением и нашим проводником и вот он сражен жарой и усталостью, потому что мы – пятая группа, с которой он говорил в тот день. Я оставил толпу, которая повела оратора вниз, а сам одиноко двинулся по тропе.

Вот она, искренность, в которой я нуждался! Для этого слабого и изнуренного до потери чувств человека религия была жизнью и страстью. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как мог быть таким невосприимчивым к тому, что моя Нелли доносила до меня с такой кротостью и смирением, ибо только в тот момент я понял, что такое вера; прежде она оставалась для меня чем-то неведомым.

С того момента жизнь моя изменилась. Я стал ревностным и фанатичным. К оставшимся за пределами моего круга я не испытывал сочувствия. Обрети я власть, начал бы преследовать всех, кто не разделял моих взглядов. Я сделался настоящим аскетом. И – вот ведь необъяснимая загадка! – я был охвачен иллюзией, что с каждым актом самоотречения приближаюсь к своей нечестивой цели, и, если поститься и молиться достаточно долго, Бог отдаст отмщение в мои руки. Я преклонил колени у ложа Нелли и поклялся отречься от всех земных благ, если за это Господь исполнит мою молитву. Я отдал все на его усмотрение. Я был уверен, что он пошлет мне знак и слово свое, а Нелли слушала мои страстные слова и лежала без сна всю ночь, в печали и с тяжестью на душе. Я вставал, делал ей чай и поправлял подушки, со странной слепой верой в то, что истинная причина ее горестных бессонных ночей – мои злые речи и богохульные молитвы. Моя Нелли все еще страдала от того удара. Я так и не понял, что именно и как повредил камень в ее организме, но в результате его краткого воздействия ее члены немели и теряли чувствительность, и она постепенно слегла в постель, откуда при жизни так и не поднялась. Там она и лежала, откинувшись на подушки: кроткое ясное лицо озарено приветливой улыбкой, бледные руки постоянно заняты какой-то работой, а наша малышка Грейс была ее «ногами». Как бы свирепо я ни вел себя с прочими, к Нелли мог обращаться только самым нежным тоном. Мне казалось, она никогда не боролась за вечную жизнь, как я сам, и, пребывая вне дома, я многократно намеревался растормошить ее тем же вечером, даже прибегнув к суровым упрекам, чтобы она осознала, какая опасность ей грозит, и прислушалась к потребностям своей души. Но вот я входил, слышал ее голос, тихо напевавший слова упования – какой-нибудь псалом, который, быть может, утешал мучеников, – видел ее ангельское лицо, полное терпения и счастливой веры, и откладывал свои побуждающие речи на другой раз.

Как-то ночью – довольно давно, я был тогда еще молод и силен, хотя и разменял пятый десяток – я одиноко сидел в гостиной. Нелли, как я уже сказал, не поднималась с постели, а Грейс лежала в своей кроватке рядом с ней. Я полагал, что обе спят, хотя и не мог представить, как тут можно уснуть: настолько свирепая разразилась буря. Ветер налетал с вершины холма мощными ударами, подобными биению небесного сердца; и во время затишья, прислушиваясь к вновь нарастающему реву, я чувствовал, как подо мной содрогается земля. Дождь стучался в окна и двери и рыдал, требуя, чтобы его впустили. Я думал, что князь тьмы бродит поблизости, и слышал в завывании ветра (или мне только чудилось) крики грешных душ, отданных его власти.

Звуки все приближались. Я встал и осмотрел запоры на двери, ибо не смертных я опасался – меня тревожила мощь тех злых сил, которые, как я полагал, кружили вокруг дома. Но дверь содрогалась, будто тоже была в смертельном ужасе, и я думал, что запоры не выдержат. Я стоял лицом ко входу, собрав волю в кулак, чтобы бросить вызов духовному врагу, которого я в любую минуту ожидал увидеть в телесном воплощении, – и дверь действительно распахнулась! Передо мной стоял… кто: человек или демон? Седой путник в убогой изношенной одежде, мокрой насквозь, да и сам он был истерзан и жалок после бури, через которую пробирался.

– Впустите меня! – взмолился он, заглядывая мне в лицо, словно в поисках того, чего не может найти. – Дайте приют! Я беден, и мне нечем вам заплатить. Друзей у меня тоже нет.

По его странно изменившемуся взгляду я понял, что Бог меня услышал, ибо то был прежний трусливый взгляд моего смертельного врага. Будь он чужаком, я бы, возможно, ему не обрадовался, но поскольку передо мной сидел мой враг, оказал ему радушный прием. Я сел напротив него и спросил:

– Откуда ты идешь? Сегодня плохая ночь для прогулки по холмам.

Он вскинулся было, но потом снова вжал голову в плечи, точно зверь или пес.

– Не выдавайте меня! Я не задержу вас надолго: уйду сразу, как стихнет буря.

– Приятель, с чего бы мне тебя выдавать? – ответил я, испугавшись, что он промолчит и тем самым вырвется из моей власти. – Ты искал убежища, и я приютил тебя как сумел. К чему такая подозрительность?

– К тому, – выдавил он сквозь горечь унижения, – что весь мир против меня. Люди никогда не были ко мне добры или милосердны, а теперь и вовсе охотятся за мной, как за диким зверем. Я ведь каторжник, которому удалось сбежать. Черт меня дернул вернуться в прежние места: я ведь родом из Соули (уж кому, как не мне, это известно!). Меня выследили там, где я надеялся вести тихую честную жизнь, и теперь, если схватят, то отправят обратно в ад на земле. Я не знал, что будет такая бурная ночь. Просто дай мне немного отдохнуть и согреться, и я уйду восвояси. Сжалься надо мной, добрый человек!

Моя улыбка развеяла его сомнения. Я