Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
– Уважаемый господин, уходите скорее! Я давно уже в труппе «Шуйюнь», но вашего драгоценного лица до сих пор здесь не видал. Мы тут спокойно исполняли оперу, все было прекрасно, так почему же, стоило вам показаться, как на хозяина нашего обрушились сплошные несчастья? Вы своими руками бьете миски с рисом для сотни голодных ртов! Я на вашем месте постыдился бы приходить сюда и заливаться слезами, а пошел бы домой, завернулся в одеяло и рыдал под ним! – С этими словами Ян Баоли изобразил, будто прогоняет пса. – Идите же, идите! И больше не показывайтесь! Дважды вы возвращались и отняли у хозяина слух, в следующий раз вам и жизни будет мало!
Никогда прежде Сюэ Чжичэн не подвергался подобным насмешкам, вспыхнув алым от осознания своего позора, он ушел, спотыкаясь на каждом шагу, сжимая в руках шпильку с бабочкой. Наливая Чэн Фэнтаю чаю, Дашэн объяснялся, расплывшись в подобострастной улыбочке:
– С самого утра этот негодяй околачивается у дверей, а выл-то как – точно покойника оплакивал! Уходить наотрез отказался, что ни скажи ему, не слышит! Никого смышленого не нашлось, вот и позвали хозяина разобраться. А слух-то у него никуда не годится, взял трубку и не спросил даже, кому он понадобился, вот и пришел…
Чэн Фэнтай к чаю не притронулся, с хмурым видом взглянул на часы и сказал:
– Несколько дней меня не будет в городе, присматривайте как следует за Шан-лаобанем! – Он указал на двери. – Чтобы впредь такого не случилось! И не только японцев не пускать, но и всем этим сомнительным бэйлэ за кулисами делать нечего. А то у вас за сценой еще большая неразбериха творится, чем на базаре.
Заискивающе поклонившись, Дашэн признал его правоту:
– Если кто еще заявится, я его дубинкой огрею!
Из-за суматохи, учиненной Сюэ Чжичэном, у Чэн Фэнтая не осталось времени поговорить с Шан Сижуем по душам, он громко крикнул:
– Я ухожу! Вернусь через пару дней!
По губам Чэн Фэнтая Шан Сижуй понял, что тот сказал, и, кивая, ответил с улыбкой:
– Возвращайся поскорее, как вернешься, исполню для тебя Сяо Фэнсянь!
Затем он с сосредоточенным видом принялся растирать краски для грима. Глядя ему в спину, Чэн Фэнтай приподнял уголки губ в улыбке.
Дашэн и остальные заметили, что Чэн Фэнтай пришел хмурым, а уходит с умиротворенным выражением лица, и решили подшутить:
– Глядите-ка! Хорошее же лекарство дал ему наш хозяин!
Чэн Фэнтай видел, как сильно вырос Шан Сижуй за последние годы. Молодежь в этом возрасте с каждым годом все больше становится похожа на настоящих людей, а Шан Сижуй к тому же вращался в светском обществе, много чего повидал в жизни, успел набраться опыта и развивался семимильными шагами. Раньше, когда старик Цзян отчитал его при всех, Шан Сижуй места себе не находил от беспокойства, дошло до того, что он даже уехал в чужие края развеяться. Теперь же, встретившись с бедой, бежать от которой было некуда, которая и не сравнится с прежней потерей лица, он поплакал, побушевал, пал духом, но прошло время – и Шан Сижуй постепенно примирился с глухотой. Да не просто примирился, а не погрузился в уныние. Когда слух изменял ему, он учил молодых актеров постановке оперы, приводил в порядок украшения для головы и краски, причем все это дарило ему радость. Он был точно рыба, что оживала лишь в водах оперы.
На перекрестке Чэн Фэнтай встретился с двумя работниками и Лаюэ Хуном, после чего они вместе выехали из города. Лаюэ Хун надел короткую куртку и штаны, пришел он с пустыми руками, а волосы специально сбрил налысо, отчего стал выглядеть намного жизнерадостнее, чем на сцене. Усевшись в машину, Чэн Фэнтай спросил его:
– Никаких личных вещей не взял?
Лаюэ Хун ужасно смутился:
– Мне ничего и не нужно, все равно в лагере выдадут одежду на весь год.
Чэн Фэнтай кивнул.
– А деньги откуда взял, чтобы выплатить неустойку по контракту?
Лаюэ Хун ответил тихо:
– Одолжил у шицзе.
При одном упоминании, что Лаюэ Хун покидает сцену, Шан Сижуй впадал в ярость, а так как Лаюэ Хун был не единственным кандидатом в адъютанты Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай уже не хотел навлекать на себя неприятности и наблюдал со стороны за тем, как Лаюэ Хун самостоятельно ищет выход. Сегодня же, увидев, сколь бедственно его положение, Чэн Фэнтай хотел было дать ему немного денег из своих сбережений, но, получив такой ответ, с немалым удивлением взглянул на этого ребенка. Сколько бы денег ни водилось у Сюэ Цяньшаня, его десятой наложнице доставались крохи, а неустойка в труппе «Шуйюнь» была немаленькой. Вот и получается, что не только все сбережения Эръюэ Хун он опустошил, но и наверняка взял ссуду в ломбарде да заложил все свои вещи, чтобы кое-как наскрести нужную сумму. Пусть он и предан своей шицзе всей душой, это не помешало ему в решающий момент пройти по ее голове, вот уж и правда безжалостный человек.
Ехали они полдня, у Чэн Фэнтая имелся дорожный пропуск Сакаты, и потому они двигались по главной дороге не торопясь. Увидев деревню, они решили остановиться, чтобы попить воды, поесть да передохнуть немного. Один из работников сказал:
– Второй господин, лучше подождите здесь, я сперва осмотрюсь.
Вернулся он быстро, с одеревеневшим лицом.
– В деревне никого, едем дальше.
Так они проехали три или четыре деревни, и ни в одной из них нельзя было остановиться. Лаюэ Хун не понимал, что здесь произошло, отчего людей нигде нет. А даже если и нет, почему бы просто не одолжить печку да вскипятить воды? С наступлением сумерек впереди показалась еще одна деревня с низкими стенами домов, едва заметно серели крыши. Чэн Фэнтай сказал:
– Остановите, пройдусь немного, помочусь!
Работникам волей-неволей пришлось повиноваться. Выйдя из автомобиля, они сразу поняли, что искать здесь следы человеческого присутствия бессмысленно. Оказалось, что деревня сожжена дотла, на ее месте – пепелище, а ограда вовсе не низкая, а разрушена до основания. Кровли домов почернели от копоти. Поля на окраине деревни поросли сорняками, среди них белели цветы, испускавшие сильный аромат. Повернувшись спиной, Чэн Фэнтай отупело помочился на межу, подумав: всех перебили подчистую, скоро так всех китайцев истребят.
Лаюэ Хун рос в театральной труппе в крупных городах, а потому кругозора ему недоставало. Воспользовавшись тем, что никому до него нет дела,
