Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Отправимся же во дворец, сын мой, – тихо промолвил султан. – Хочу, чтобы ты с братьями погостил в Истанбуле и забыл на время о крымских заботах.
А крымскими заботами отныне ведал старший брат Менгли – хан Нур-Девлет. При взятии Солдайи турки освободили его, и султан даровал недавнему пленнику крымский трон. Недоволен остался лишь союзник османов ширинский бей Эминек, он никак не мог поладить с ханом Нур-Девлетом. Словно сорная трава лезли несогласия из старшего сына Хаджи-Гирея, во всём стремился он перечить беглербеку. Эминек гневался, но невдомёк было старому бею, что настоящие испытания его ещё впереди. Беда не ходит одна, прячет в рукаве несчастья и выдаёт их один за другим. Нежданно поднял мятеж младший брат ширинского бея мурза Хаджике и помощи попросил у самого хана Большой Орды. А Ахмат давно ждал случая, чтобы напасть на крымский улус, да и повелитель османов, как оказалось, не противился воцарению ордынцев в Крыму. Орда кочевников хлынула на полуостров, но тысячи Эминек-Ширина смогли отразить натиск врага. Старый бей успокоился своей победой и по приказу султана Мехмеда отправился в поход на Молдавию. Видимо, чутьё старого лиса, которым славился ширинский бей, подвело Эминека. Известие о смене власти в Крыму настигло его по возвращении из набега. Хан Ахмат воспользовался отсутствием основной воинской силы и изгнал из Кырк-Ёра Нур-Девлета. Сам султан провозгласил крымским повелителем Джанибека. Вместе с ним во владения ширинского бейлика вступил новый глава рода – бей Хаджике. Свергнутому Эминеку пришлось укрыться в Эски-Кырыме.
Сколько дум посетит в те месяцы седую голову Эминек-Ширина, сколько противоречивых решений примет он, прежде чем вспомнит о покаянном письме Менгли, которое перед взятием Кафы доставил ему мурза Хусаин. Принять тогда это покаяние не позволило оскорблённое самолюбие, он письмо порвал, а соратников Менгли-Гирея запер в темнице. А тут вспомнил и о письме, и о самом ханском гонце Хусаине. Но пройдёт ещё полгода, прежде чем Эминек Ширинский, вернувший себе свой бейлик и пост главы рода, отправит султану письмо с просьбой помиловать Менгли-Гирея. Он будет просить Мехмеда Фатиха назначить крымским ханом шестого сына Хаджи-Гирея, как самого достойного из всех претендентов.
А пока хан Менгли продолжал томиться в почётном плену у османского правителя, ожидая, что милостям великого султана может настать и конец.
Часть 4
Глава 1
Хан Ибрагим устал от нашёптываний Фатимы. Жена не давала ему покоя ни днём, ни ночью, изводила наветами на ханум Нурсолтан. Младшая жена одарила его ещё одним сыном. Маленького солтана назвали Абдул-Латыфом. Прошло полгода с тех пор, как Нурсолтан избавилась от бремени, а повелитель ни разу не навестил её. Ибрагим был горд силой своего духа. И мать, и Фатима-ханум уверяли его, что он навсегда избавился от колдовских чар недостойной его женщины. А он считал, что Нурсолтан следовало подольше помучить своим невниманием. Достаточно он перенёс страданий по её вине, немало прошло ночей, когда готов был задушить жену, которая со скрытым вздохом облегчения покидала его покои. Она словно несла тяжкую повинность и горячие ласки мужа сносила с трудом. Днём он позволял себе забыть о неудачной ночи, решая вместе с Нурсолтан накопившиеся государственные дела. Её советы всегда были своевременны и умели раскрыть перед ним оборотную сторону дела. Не будь она женщиной, он готов был бы видеть её в лице улу-карачи ханства. Но сейчас, уже больше года, он обходился без её советов. Теперь он так же горячо, как его мать и Фатима-ханум, желал разрыва мира с московитами. Останавливал его только внутренний голос, нашёптывал отрезвляюще: «Не торопись, достань весы своего разума!»
А сегодня Фатима-ханум явилась в его кабинет и с возмущением швырнула на стол связку писем:
– Вы только взгляните, повелитель, какую змею вы пригрели на своей груди! Где это видано, чтоб в семействе самого хана зрела измена?
– Что это за письма? – прикрывая глаза, чтобы не видеть смертельно надоевшего лица Фатимы, спросил Ибрагим.
– Ваша младшая жена тайно переписывается с супругой князя московитов. А письма их возит толмач Нурсолтан, тот самый урус, которого вы пощадили по её просьбе.
Ни слова не говоря, хан резко поднялся с места, перехватил связку писем и пнул дверь ногой. Он отправился на поиски Нурсолтан сам, не хотелось приглашать её через слуг и говорить с провинившейся в присутствии Фатимы. А разговор предстоял жёсткий, Ибрагим чувствовал, как скулы сводит судорогой гнева, казалось, ещё мгновение и он выхватит нагайку из голенища тонкого ичига и бросится хлестать предательницу.
Нурсолтан сидела за низким столиком, поджав под себя ноги, и выводила калямом затейливые буквы. Мысли выстраивались сами собой, отражались на гладкой китайской бумаге. Она давно увлеклась поэзией. Но строки, рождавшиеся в душе, прятала от всех. А в песнях, что пела её душа, рождались слова, воспевавшие род предков, род великого Идегея:
В стародавние времена
Там, где была нугаев страна,
А предком Нугая был Татар,
Там, где стольный Сарай стоял,
Там, где вольный Итиль бежал…[188]
От резкого стука распахнувшейся двери подпрыгнула выточенная из дорогого камня чернильница. Нурсолтан поймала её свободной рукой, пока чернильный ручеёк не хлынул по бумаге, подняла строгий взгляд. Хан Ибрагим с каменным лицом стоял на пороге её кабинета. Она давно не видела мужа так близко, нескрываемое чувство злобы на его лице сказало ей о многом. Нурсолтан поспешила подняться и склониться в почтительном поклоне:
– Мой господин.
– Что это? – Ибрагим бросил письма ей в лицо, едва она распрямилась. – Тебе стало скучно,
