Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Великий визирь султана оглядывал мощную крепость, которая возвышалась на плато Бабадаг, и ощущал невольный холодок страха. Гедик Ахмед-паша никогда не был трусом, но последние битвы утомили его янычар. Лёгких побед случалось не так уж много, а неприступные стены Мангупа навевали мысли о тяжёлой и долгой осаде. Была надежда на сдачу крепости, на знатных горожан, которые в надежде спасти свои богатства и имущество выносили ключи от города. Но в Мангупе этого не произошло. Молодой князь Александр и не думал сдавать город, он не стал слушать богатых горожан, заранее готовившихся к почётной капитуляции. Сын храброго Мануила, Александр возглавил оборону столицы, опираясь на татар Менгли-Гирея и три сотни воинов, посланных молдавским господарем Стефаном III Великим[186].
Предчувствия главного визиря Османской империи не обманули его. Осада Мангупа длилась долгие полгода. Защитники крепости дрались, как львы, месяц за месяцем они успешно отбивали штурмы свирепых янычар. Но на помощь туркам пришли привычные союзники всех осад – голод и болезни. Измученные люди искали пути избавления от этих бедствий. В один из дней воины хана Менгли вышли за крепостные ворота на охоту, они надеялись пополнить запасы продовольствия. Но затаившиеся сторонники турок воспользовались уходом основного войска и впустили янычар за крепостные стены первой линии. С той минуты битва за Мангуп превратилась в агонию, кровавую и короткую. Озверевшие от долгого сопротивления янычары крушили всех и вся. В жестокой сече пропала мангупская княжна – невеста сына Ивана III, князь Александр был схвачен и позже казнён в Истанбуле. Крымского хана Менгли-Гирея вместе с двумя братьями и военачальниками взяли в плен и отправили к подножию трона великого султана[187].
Тяжкой ценой досталась победа туркам, под стенами Мангупа полегло семь тысяч янычар. Никогда ещё Османская империя не несла такие потери при взятии города. Великий визирь стоял посреди разрушенной цитадели и ощущал горечь в душе. Пройдёт семь лет, по прошествии которых новый султан Селим припомнит Гедику Ахмед-паше эти смерти и казнит визиря.
Никто во всей Великой Османской империи не посмел бы сказать, что султан Мехмед II Завоеватель состарился. Двадцать пять лет восседал всемогущий султан на своём троне, и все эти годы произносил он слова: «Сабля и религия неразлучны». И мчалось свирепое турецкое войско по чужим землям, прославляло оружие османов и их религию. Всюду простиралась рука могущественного султана, всюду желал он властвовать, насаждал свой порядок.
Хан Менгли-Гирей, который посмел поддерживать врагов османского повелителя – генуэзцев и феодоритов, под охраной был прислан в Истанбул. Менгли ждал суд великого султана. Мехмед II славился своим коварством, он и в других подозревал это качество. Султан давно взращивал своё недовольство Менгли-Гиреем, недоверие к крымскому хану возникало из пустых подозрений, нашёптываний придворных. А в последние годы потомок Гиреев и вовсе прослыл строптивцем, который желал под боком самого султана создать сильную крымскую державу. Маслом в огонь подливались гневные высказывания старого соратника по оружию паши Демира Кяхьи. По слухам, дочь адмирала – Михипир в браке с крымским повелителем подвергалась унижениям со стороны мужа.
В доверительной беседе с султаном Кяхья с горечью сетовал:
– Дочь несчастна, повелитель, каждое её письмо полито слезами. Хан Менгли удалил Михипир из гарема, она живёт вдали от всех его женщин и не видит мужа. Разве, унижая знатную турчанку, заносчивый зять мой не унижает всю Османскую империю?
Султан молчал, не отвечал ничего поседевшему в битвах адмиралу, но решение уже рождалось в голове. Пришло время самому назначать крымских ханов, смещать их и даровать землями полуострова. И не Менгли-Гирея видел он правителем Крыма, и даже не династию Гиреев, но об этом пока не делился ни с кем.
А опального хана Менгли Истанбул встречал нудным зимним дождём. В султанском дворце ловил он на себе настороженные взгляды приближённых повелителя, и билось тревогой сердце. Когда вступил в приёмную залу, натолкнулся на злорадный взгляд отца Михипир – паши Демира Кяхьи. Сам султан был на удивление мягок, пригласил хана на обед, усадил рядом. Такое внимание к нему полгода воевавшего против янычар повелителя, пугало и не предвещало ничего хорошего. На одутловатом лице старого султана нельзя было обнаружить истинных мыслей господина, зато эти мысли глаза Менгли-Гирея читали во взглядах придворных, в их манере поведения. При восточных дворах для особо знатных врагов практиковалась утончённая и дорогая казнь: приговорённому подносили подмешанный в угощение алмазный порошок. Достаточно было одного глотка, чтобы крошечные алмазы разрезали кишки несчастного тысячью безжалостных кинжалов. Менгли выпил и съел всё, что предлагалось ему за столом, с каждым глотком он ожидал мучительной боли, но смерть обошла его стороной. Однако, выходя из пиршественной залы целым и невредимым, он понимал: наказание впереди, и тем страшней оно казалось, чем ласковей был повелитель. А султан всё не отпускал от себя крымского хана, водил по дворцу, по-стариковски хвастался безделушками, привезёнными из дальних походов. В одном из залов показал клетку с причудливым попугаем. Птица на редкость большая и пёстрая говорила голосом султана, и всем своим видом, особенно большим крючковатым носом напоминала могущественного повелителя. Мехмеду было известно, что недоброжелатели частенько сравнивали его с попугаем. Делали это с оглядкой, шепотком, холодели от одной лишь мысли, что дойдут до султана их неосторожные слова, только желание позлословить о повелителе пересиливало осторожность. Вот и на крымского хана султан поглядывал тайком, станет ли он прятать усмешку, разглядывая птицу, скажет ли какие неосторожные слова. Но так и не заметил на лице Менгли-Гирея даже тени улыбки, крымский хан был спокоен, попугая рассматривал, как все другие представленные ему редкости, немного отстранённо, хвалил сдержанно и с достоинством. Султан вздохнул и предложил прогуляться по саду. Менгли-Гирей лишь безмолвно кивнул, соглашаясь.
В саду лил дождь. Одежда хана, тюрбаны и кафтаны пашей вымокли до нитки. Но султан Мехмед, над которым невольники несли переносной балдахин, казалось, не замечал этого. За изгибом садовой дорожки открылась небольшая площадь, Менгли-Гирей замедлил шаг и замер. На площади на двух мощных столбах возвышалась перекладина с набитыми вдоль неё огромными крючьями. А на этих крючьях насаженные, как мясные туши, корчились в предсмертных судорогах его военачальники, взятые в плен вместе с ним. С седой головы Эсфан-оглана текла вода, перемешанная с кровью, а уже невидящий глаз смотрел на своего господина.
