Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Но никого не увидела. Наверное, старая Рагнора так сильно гневалась на сына, что даже не вышла к порогу того света его встретить…
Ингвар сделал знак кметю, чтобы факел поднесли поближе. Ему хотелось рассмотреть ту, о которой было столько разговоров, – невесту, за которой можно было получить в приданое землю смолян, перекресток торговых путей. Девушку, к которой сватался Альдин-Ингвар и он сам. За попытку получить которую сложили головы Зорян, Велеглас, юный Владивой…
Казалось, такая дева должна сиять в ночи: звезда во лбу, на затылке месяц. Но сквозь снег и тьму разглядеть ничего не удавалось. Кроме того, что на ее голове был скрывающий волосы белый повой замужней женщины.
– Ты позволишь нам взять тело моего отца? – сдерживая дрожь, спросила она.
– Куда вы его денете?
– Вон там наша баня.
– Забирайте. И, это! – Он поймал за руку Ведому, которая уже хотела отойти. – Где моей жене поместиться? Сейчас ее привезут.
Ведома огляделась. Все избы городца были разгромлены беженцами, которые теснились там, пытаясь спрятаться. Не исключая и избы Рагноры: народ в ужасе просто не сообразил, что это за дом. Киевские клинки были куда страшнее призраков прошлого.
Гостислава встала на колени возле тела мужа и сняла с него шлем. Она едва соображала, что делает, вокруг нее гудело ощущение пустоты. Когда-то она почти так же стояла над телом своего отца, убитого Сверкером. Теперь он и сам нашел свой конец, столкнувшись с другим охотником за ту же самую награду – более сильным. И в последний ли раз? В эти мгновения она будто видела цепь уходящих в обе стороны поколений – в прошлое и в будущее. Везде лилась кровь, везде власть над этим столь выгодным местом передавалась через мертвую голову. Этому не будет конца. С этой тропы не сойти. Сколько бы ни привелось ей возродиться в своих потомках, на тысячу лет вперед ее дом вновь и вновь будут разорять и сжигать.
Гостислава не слишком-то любила отца, против их общего желания выдавшего ее за варяга Сверкера. Не любила она и мужа, который погубил ее род. Но она всегда помнила свой долг и знала, что к ней не пристанет грязь нарушенных обетов.
– Будь ты проклят! – тихо сказала она, подняв голову и сквозь падающий снег глядя в усталое, осунувшееся лицо Ингвара.
На его впалых щеках залегли тени, и по виду этого утомленного, невысокого ростом мужчины средних лет никто не сказал бы, что именно он только что перевернул вверх дном всю землю смолянских кривичей.
– Будь ты проклят, убийца моего мужа и разоритель моего дома! – продолжала Гостислава. – Да падет на твою голову смерть, которую ты принес сюда!
Все еще стоя на незримой тропе и держась за нить судениц, на которой сияли, будто капли росы на тонком стебле, жемчужные души потомков и предков, Гостислава нашарила на поясе мертвого Сверкера охотничий нож с широким и отчаянно острым лезвием. Вытащила его и твердой рукой полоснула себе по горлу.
Дико вскрикнула Ведома: у нее на глазах мать сделала какое-то странное движение рукой и тут же упала на тело отца. Холодный ветер рванул навстречу и окатил само ее сердце: темная бездна Закрадья услышала Гостиславу, Кощей принял ее жертву. И ее предсмертное проклятье, подкрепленное горячей кровью, обрело силу закона.
Ведома кинулась к матери, попыталась поднять, но в ужасе выронила тяжелое, бьющееся в судорогах тело. Горячая густая кровь заливала ей руки и колени, и она в ужасе затрясла кистями, пыталась отряхнуть подол, будто это был смертельный яд. Ничем помочь было нельзя.
И тогда она закричала изо всех сил, повинуясь тому древнему побуждению, которое внушает, будто криком можно исправить все – лишь бы привлечь внимание судьбы и богов к своему горю, а уж они помогут…
Ее голос сорвался и затих. Ингваровы кмети, привлеченные шумом, поспешно собирались со всех концов городца, толкались, спрашивали друг друга, что случилось… Ведома рыдала, сидя на снегу и зажимая себе рот окровавленными руками. Ингвар стоял над ней, ошеломленный и не знающий, как быть…
– Да пустите же, лешии! – кричал кто-то в задних рядах толпы со стороны ворот.
Потрясенный, Ингвар безотчетно повернулся. Он ожидал увидеть самого властелина Закрадья, пришедшего за Гостиславой или за ним самим. Но увидел собственного кметя – Рунольва, одного из тех, кто был оставлен с Эльгой. Тот выглядел встревоженным и тяжело дышал.
– Княже! – хрипло проговорил Рунольв и сглотнул. – Беда!
– Чего там еще? – спросил кто-то из темноты.
– Княгиня-то… – Рунольв отвечал, глядя на Ингвара, настолько захваченный принесенным известием, что даже не понимал, что здесь произошло. – Наша-то…
– Эльга? – хрипло выговорил наконец Ингвар. – Что?
– Пропала. Нету ее. Ни в избе, ни на берегу. Нигде нету. Карий убитый…
Даже Ведома сдержала рыдания и подняла глаза на говорившего. Неужели проклятие ее матери начало сбываться прямо сейчас и нави унесли у Ингвара собственную жену?
Незадолго перед этим семеро вилькаев, и впрямь похожих на навей в своих заснеженных шкурах и личинах, прятались под ивами на срезе берега Днепра. Напротив них темнела Журавкина изба, в которой разместилась киевская княгиня.
– Ну, что тут? – К ним подошел еще один – в личине, ростом выше остальных. За поясом сзади у него был варяжский боевой топор с серебряным узором на обухе. – Нам на удачу снег пошел, время бы не упустить.
– Вон туда она ходит по нужде, за те кусточки! – показал рукой Творила, который с начала битвы наблюдал за местностью вокруг избы. – Один с ней ходит и стоит с этой стороны, пока она не выйдет. Еще четверо тут, по очереди один в избу греться ходит.
Вожак вгляделся сквозь ветки, рассматривая женскую фигуру. Сейчас она стояла возле самого костра перед избой, и ее было хорошо видно. На женщине была богатая шуба, покрытая какой-то красной тканью, белый убрус на голове, а сверху большой темный платок. Все это уже было густо усеяно хлопьями снега.
– Это точно она?
– Точно. Другая баба сидит в избе, два раза выходила, звала ее туда. Девки давно не видно.
– Вот еще один вернулся!
