Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
— Идем.
— Погоди. — Барни показал своим спутникам кинжал. — Если нас перехватят по дороге люди Алонсо, я не хочу попасть им в руки живым.
— Я тоже, — ответил Карлос, кладя ладонь на рукоять меча.
Эбрима откинул полу плаща и показал молоток с железным наконечником, засунутый за пояс.
Втроем они вышли на улицу и двинулись к набережной.
Они ждали встречи с людьми Алонсо, но чем дальше отходили от дома, тем спокойнее становились. А встречные от них шарахались и глазели вслед. Должно быть, они выглядели устрашающе — особенно Карлос с Эбримой, в синяках и крови.
Некоторое время спустя Карлос спросил у раба:
— Ты и бабушка?..
— Рабов нередко используют для плотских утех, — ровным голосом отозвался Эбрима. — Ты же знаешь, верно?
— А я не знал, — удивился Барни.
— Мы говорим между собой, когда встречаемся на рынке. Почти каждый из нас вынужден тешить чью-то похоть. К старикам это не относится, но рабы редко доживают до старости. — Эбрима покосился на Барни. — Педро Руис, отец твоей девушки, пользует Фару. Правда, ей приходится быть сверху.
— Вот почему она плакала? Из-за того, что рассталась с ним?
— Она плакала потому, что теперь ее продадут кому-то еще, кого тоже придется ублажать. — Эбрима повернулся к Карлосу. — А Франсиско Вильяверде, слишком гордый, чтобы стать твоим тестем, любит покупать маленьких мальчиков и пользовать их, покуда они не выросли. А потом продает крестьянам.
Карлос явно не мог поверить услышанному.
— Значит, каждую ночь, пока я спал, ты ходил в бабушкину спальню?
— Не каждую. Я ходил к ней, когда она меня звала.
— Тебе нравилось? — не утерпел Барни.
— Элиса — пожилая, но она теплая и милая. И я радовался, что не должен отдаваться мужчине.
Барни вдруг показалось, что вплоть до сегодняшнего дня он оставался ребенком. Он знал, конечно, что священники вольны посадить человека в тюрьму и запытать его до смерти, но не подозревал, что они способны присвоить все его имущество и выставить на улицу всех домочадцев. Он не мог вообразить, что архидьякон способен приютить под своим кровом честную девушку и сделать ту своей наложницей. И понятия не имел о том, как мужчины и женщины поступают с рабами. Он словно жил до сих пор в доме, во многие помещения которого никогда не заходил, и делил этот дом с незнакомцами, которых никогда прежде не видел. Осознание собственного невежества пошатнуло его устои, лишило душевного равновесия. Вдобавок его жизни грозила опасность, и он пытался убежать из Севильи и покинуть Испанию.
Они вышли к реке. Как обычно, на узкой полоске берега было не протолкнуться от людей и повозок. Барни прикинул на глазок, что у пристани стоят десятка четыре судов. Как правило, моряки предпочитали отплывать с утренним приливом, ибо в таком случае впереди был весь день; но неизменно находились и те, кто снимался с якоря после обеда. Между тем прилив уже наступил, и если кто-то собирается в путь, он наверняка готовится к отплытию.
Мужчины спустились к воде и принялись высматривать признаки скорого отправления — задраенные люки, шкипера на палубе и матросов на такелаже. Судно под названием «Сьерво» уже выбирало канаты, а матросы длинными шестами отталкивались от корпусов других кораблей по обе стороны. Если постараться, еще можно было успеть.
Карлос сложил ладони лодочкой и крикнул:
— Эгей, на борту! Крепкие руки не нужны?
— Нет! — ответили ему. — Команда полная!
— А трех пассажиров возьмете? Мы заплатим!
— Места нет!
Барни подумалось, что шкипер «Сьерво», возможно, замышляет что-то не совсем законное и не хочет, чтобы на борту были люди, которых он не знает или которым не доверяет. В этих водах чаще всего промышляли перегрузкой американского серебра, чтобы избежать податей в королевскую казну в Севилье. Но попадались и самые настоящие пираты…
Троица двинулась вдоль берега, однако удача наотрез отказывалась им улыбаться. Никто другой к отплытию будто бы не готовился. Барни был близок к отчаянию. Что же им делать?
Они добрались до края гавани, где стояла крепость, носившая название Золотой Башни. Здесь при необходимости натягивали между берегами железную цепь, чтобы налетчики, пришедшие с моря, не могли напасть на корабли на якоре.
У стен крепости трудился вербовщик: взобравшись на бочку, он соблазнял молодых мужчин воинской службой. «Горячая еда! — обещал он. — Бутылка вина каждому, кто запишется прямо сейчас!» Зеваки внимательно слушали. «Вон стоит корабль, который зовется «Хосе и Мария»[57], двое великих святых присматривают за ним и оберегают всех, кто поднимается на его борт!» Вербовщик ткнул пальцем; Барни заметил, что у него железная рука, искусственная замена настоящей, потерянной, должно быть, в какой-то схватке.
Юноша посмотрел туда, куда указывал вербовщик, и увидел большой трехмачтовый галеон, чьи борта щетинились пушками, а палубу заполняли молодые мужчины.
— Мы отплываем сегодня! — продолжал искушать вербовщик. — Мы идем убивать коварных язычников. Девушки там красивы и податливы, друзья мои, и в том порукой моя шкура, ибо я сам их перепробовал.
Толпа отозвалась одобрительным гоготом.
— Нам не нужны слабые! — кричал вербовщик. — Нам ни к чему трусы! Нам не нужны парни, которые как девчонки, сами знаете, о ком я говорю! Нет, мы зовем храбрых, дерзких и крепких! Настоящих мужчин!
С палубы «Хосе и Марии» донесся клич:
— Все на борт!
— Последняя возможность, парни! — гаркнул вербовщик. — Выбирайте! Либо сидеть дома с мамашами, лопать хлеб с молоком и делать,
