Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
Валентина лучезарно улыбнулась в ответ. Отец и старший брат, не говоря уже о матери, свирепо охраняли девушку, однако это нисколько не мешало ей выказывать удовольствие от встречи с Карлосом.
Барни решил, что пора позаботиться о себе. Он оглядел толпу, высматривая Педро Руиса и его дочь, Херониму; Руисы ходили в церковь вдвоем, ибо мать Херонимы скончалась. Юноша заметил отца с дочерью, протолкался к ним сквозь толпу прихожан и поклонился Педро, который никак не мог отдышаться после короткой прогулки от своего дома до собора. Педро слыл умным человеком и нередко заводил с Барни ученые беседы, например, расспрашивал, может ли такое быть, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот.
Барни, впрочем, интересовался не столько взглядами сеньора Руиса, сколько его дочерью.
Он улыбнулся Херониме во все тридцать два зуба. Лицо девушки будто озарила ответная улыбка.
— Вижу, мессу служит друг вашего отца, архидьякон Ромеро, — сказал Барни. Поговаривали, что этот церковник — особа, приближенная к королю Фелипе, и Барни знал, что он частенько посещает дом Руисов.
— Отец обожает спорить с ним о богословии, — проговорила Херонима, состроила гримаску и понизила голос: — Он преследует меня.
— Ромеро? — Барни настороженно покосился на Педро, но тот раскланивался с соседом и потому на мгновение оставил дочь без бдительной опеки. — Что-то я не пойму. Как именно он вас преследует?
— Говорит, что надеется на мою дружбу после того, как я выйду замуж. И касается моей шеи. У меня от него мурашки по коже.
Должно быть, архидьякон воспылал греховной страстью к Херониме, подумалось Барни. Что ж, его можно понять; разве сам Барни не испытывал схожие чувства? Разумеется, вслух ничего подобного юноша говорить не стал.
— Отвратительно! — воскликнул он. — Похотливый священник — это мерзко!
Тут его внимание привлекла фигура, поднимающаяся по ступеням пресвитерия, — в белом одеянии и черной накидке монаха-доминиканца. Значит, будет проповедь. Барни присмотрелся. Монах, высокий и худой, с бледным лицом и густой копной волос, был ему незнаком. На вид монаху было около тридцати, обычно в таком возрасте проповедовать в соборах еще не разрешали. Юноша припомнил, что видел этого монаха и раньше, на службе, и подивился мимоходом, сколь истово тот возносит молитвы, будто обуянный религиозным экстазом, повторяя вслух латинские слова и обратив лицо к небесам. Он сильно отличался от большинства других священников, которые выглядели так, словно волочили тяжкое бремя.
— Кто это? — спросил Барни.
Ему ответил сеньор Педро, снова удостоивший благосклонности ухажера дочери.
— Это отец Алонсо, наш новый инквизитор.
К Барни подошли Карлос, Бетси и Эбрима, которым, похоже, тоже стало любопытно посмотреть на проповедника поближе.
Алонсо заговорил о лихорадке, сгубившей по зиме сотни горожан. Он уверял, что это кара Господня. Мол, жителям Севильи надлежит усвоить преподанный урок и очистить свою совесть. Пусть задумаются, какие ужасные грехи они совершили, раз Бог настолько разгневался и наслал на них такое наказание.
Ответ прост, продолжал инквизитор. Они приютили среди себя нечестивых язычников. Перечисляя кощунства и прегрешения еретиков, молодой проповедник распалялся на глазах. Слова «иудей», «мусульманин», «протестант» он произносил, будто выплевывая, как если бы сами эти слова были ядовитыми.
Но о ком он говорит? Барни немного знал историю Испании. В 1492 году Фердинанд и Изабелла — los reyes catolicos, католические короли — потребовали от проживавших в стране иудеев либо безоговорочно обратиться в христианство, либо покинуть Испанию. Позднее перед столь же однозначным выбором поставили мусульман-мавров. Синагоги и мечети перестроили в христианские церкви. А что касается протестантов, лично Барни в Испании таких не встречал.
Словом, юноша счел было эту проповедь пустым сотрясением воздуха, однако тетушка Бетси встревожилась.
— Это плохо, — сказала она негромко.
— Почему? — не понял Карлос. — В Севилье ведь нет еретиков.
— Если начинаешь охоту на ведьм, у тебя должны быть ведьмы на примете.
— Где он отыщет еретиков, если их попросту нет?
— Оглядись. С него станется назвать мусульманином Эбриму.
— Но Эбрима же христианин! — возмутился Карлос.
— Скажут, что он тайком исповедует прежнюю веру. Это грех отступничества, куда более страшный, чем язычество.
Барни подумалось, что тетушка может быть права: черная кожа Эбримы наверняка заставляет монахов подозревать раба в чем угодно.
А Бетси продолжала:
— Педро Руис, — она кивнула в сторону сеньора Руиса и его дочери, — читает сочинения Эразма и спорит с архидьяконом Ромеро о богословских вопросах.
— Но ведь Педро и Эбрима ходят к мессе! — упорствовал Карлос.
— Алонсо скажет, что они предаются языческому разврату у себя дома, за плотно закрытыми ставнями и крепко запертыми дверями.
— Ему понадобятся свидетели.
— Зачем? Еретики сами сознаются.
Карлос озадаченно покачал головой.
— С какой стати?
— Ты признаешься в чем угодно, если тебя раздеть догола и связать так туго, что веревки начнут рвать кожу и отделять плоть от костей…
— Перестань! — Карлос вздрогнул. — Я понял, понял!
Интересно, спросил себя Барни, откуда Бетси известно о пытках, применяемых инквизицией?
Алонсо между тем призывал горожан, всех и каждого, присоединиться к новому крестовому походу против неверных, кои
