Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

все обиды и зависть ребёнка, видевшего других детей в объятьях отцов. Он не верил матери, что могущественный вельможа не мог найти в столице любимую женщину и ребёнка, которого она родила. «Он и не искал нас! – с горечью думал Данияр. – Знатный юноша развлёкся с красивой танцовщицей и покинул её, как только появился повод для расставания. Как это знакомо! На что может надеяться моя мать, как она может уповать на эту встречу?» Данияр мысленно укорял отца, желал наказать его, но с силой, неподвластной разуму, мечтал увидеть того, кто дал ему жизнь. Наступившее утро лишь прибавило сомнений. Данияр всё ещё мучился с выбором, желает ли он видеть знатного отца, без которого обходился всю свою жизнь. Но мать обняла сына и призвала смягчить сердце.

– Ты должен увидеть его, ведь иначе не сможешь помочь своей невесте. Могуществу Мухаммад-бека сможет противостоять лишь влиятельность твоего отца! Я не знаю, как нас встретит бек Тенгри-Кул, со времени нашей последней встречи минуло двадцать лет, но зная его благородное сердце, уверена, он не откажет в помощи.

Лишь упоминание об Айнур возымело своё волшебное действо, и Данияр послушно отправился вслед за матерью в цитадель, где за каменными стенами высились дворцы всемогущих вельмож. Данияр решился молить об оказании покровительства любимой девушке, хотя, упорствуя, всё ещё не желал признавать улу-илчи своим отцом.

С такими противоречивыми мыслями юноша и предстал перед беком. Он был хладнокровен и беспощаден, но стоило ему увидеть такое родное и близкое, потрясённое, но счастливое лицо отца, как тут же пробилась брешь в тщательно выстроенной броне. Неведомая сила бросила Данияра в объятия бека, и Тенгри-Кул прижал к сердцу того, кого желал иметь долгие годы, – сына – продолжателя своего рода.

С этого дня в доме бека Тенгри-Кула появились новые члены семьи – его сын мурза Данияр с молодой женой Айнур и почтенная женщина по имени Айша.

Глава 10

Весна настала внезапно. В одно утро заголубело небо, разлились реки, радостно и дружно зачирикали воробьи, а в Казань пришёл любимый праздник Науруз. Готовились к нему заранее и радовались тому, что весь месяц будет отмечен весёлыми празднествами. Едва закончилась утренняя молитва, как весёлые шакирды отправились шумной толпой по кривым улочкам города. Отовсюду к ним присоединялись молодые казанцы, радостно растекаясь по ремесленным слободам. Дорогим гостям открывались ворота зажиточных домов и калитки бедных лачуг, и радовали слух хозяев читаемые нараспев, со смехом и прибаутками шутливые припевки:

Эй, Иш бабай, Иш бабай,

Слезай с печи, бабай!

Подари таньга, бабай,

Пусть будет славен Науруз!

Сколько светлых ожиданий связывали с этим праздником! Ах, как пела душа, как радовалась пробуждению природы! Долгая суровая зима осталась позади, и природа расцветала неповторимым калейдоскопом красок. Даже сам город, скинув с себя остатки грязного снега, вдруг стал сказочно прекрасным в окружении разлившихся рек, в отражении пронзительно-синего, прозрачного неба.

Свет Науруза достиг и дворца хана. В дни большого праздника пришли к общему согласию казанские вельможи и повелитель Сафа-Гирей. Временное ослабление Москвы, где всем заправляли слабые воины Шуйские, укрепило и упрочило положение казанского хана. Тогда и Булат-Ширин вместе с ханикой Гаухаршад решили помириться с Гиреем. Снова в ханском дворце пировали рядом крымцы и обиженные ими казанцы, а в Москву полетели гонцы с просьбой о мире[109]. В эти дни Московская Русь и сама не помышляла о войне, Дума заключила договор с давним врагом – Литвой и благосклонно приняла казанских послов.

С того года благоденствие по милости Аллаха озарило Казанское ханство. Земля дарила щедрые урожаи, в казну собирался невиданный ясак[110], слаженно работали чиновники –

заставщики и таможенники, побережники и лодейники[111], кшты-баананы[112] и макааманы[113] под надзором вездесущего дивана исправно пополняли кубышку повелителя. Процветала и торговля, купцы караванными и водными путями прибывали из самых дальних стран, наступившее лето открыло богатые ярмарки на Гостином острове. Народ почувствовал себя в безопасности, с охотой работал на полях и обустраивал аулы и даруги. В городах росли и расширялись ремесленные слободы. С утра жизнь больших поселений начиналась с перестука молотов на наковальнях, с рёва верблюдов, тащивших четырёхколёсные арбы к распахнутым воротам торжища. Просыпался город, оживали пустынные площади, заполнялись суетливым людом базары. И ремесленники спешили поторговать, у многих в тесноте рядов умещались их крошечные мастерские. Здесь, на виду у покупателей, ткачи пряли пряжу, сучили нитки; ювелиры постукивали маленькими молоточками, трудясь над браслетами и серьгами, чеканщики точечными ударами выписывали на пузатом боку медного кувшина причудливую надпись:

Лишив меня чести и славы, ты отнял у меня чашу золотую.

Наполнив чистым вином чашу, обратил её в золото.

И чем затейливее были надписи и высокопарней стих, тем больше обращали внимание покупатели на изделия чеканщика. И уже переходили из рук в руки блюда, подносы и чаши, перечитывались выписанные на них слова, поражавшие философской глубиной.

Шёл самый лучший год правления хана Сафы, и никто не ведал, что это время станет одним из последних счастливых для Казани.

А пока в эту летнюю пору столица готовилась к ещё одному грандиозному народному гулянию – Джиену. Казанцы посылали приглашения по даругам, дальним аулам и в степи, готовясь к встрече с роднёй, принимались вычищать дома. На узких слободских улочках пыль подымалась столбом: девушки и молодки, вооружившись вениками, мели дворы и улицы. Мальчишки усаживались у водоёмов, подвернув под себя босые ноги, с азартом начищали песком медные бока кувшинов. Жарким огнём сияли вычищенные кумганы, кувшины и чаши, такой же огонёк горел в глазах мальчишек. Как ожидали они наступления праздника, как готовились к нему, спорили меж собой, кто выиграет в догонялках или борьбе курэш, ведь взрослые непременно выпустят самых крепких и увёртливых мальчишек в круг для зачина, затравки:

– Ай, посмотрим, малай! Ай, на что вы годны?!

А после участвующим отсыплют щедрой горстью лесных орехов и сладостей, а победителю непременно вручат шёлковый кушак. И долго будет красоваться яркий пояс на мальчишечьем кулмэке: «вот он, победитель, глядите, победитель Джиена идёт!» Это ничего, что в борьбе ненароком расквасили нос, горит натёртое ухо и болят бока, зато славы хватит надолго. И насмешливым девчонкам-хохотушкам можно показать раны, добытые не в бесшабашной драке, а в самой что ни на есть почётной борьбе.

Глава 11

Джиен пришёл в Казань в