Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

– Мой господин, к вам женщина. Она просит принять её и говорит, что привела вашего сына.

Все бакши в посольстве знали семью бека Тенгри-Кула: у улу-илчи было две дочери, и никто никогда не слышал о сыне.

Разразись в это время гром с небес, и то он не ударил бы неожиданней, чем вид маленькой женщины в дверях его приёмной. Тенгри-Кул медленно поднялся из-за стола с бумагами. Айша, прозванная в слободе гончаров дивана Биби, с волнением вглядывалась в стоявшего перед ней сановника. Бек был по-прежнему красив и выглядел не по годам молодо, но в её глазах он переменился, как меняется розовое утро на светлый день, а молодое деревце на раскидистый дуб. Она запомнила его порывистым юношей, а теперь перед ней стоял решительный и уверенный в себе муж. Он стал широк в плечах, могуч в груди, и в аккуратно подстриженной тёмно-русой бородке появилась благородная седина.

Айша вдруг растерялась, представив себя со стороны. Она и сама не знала, как осмелилась предстать перед глазами бывшего возлюбленного. Не во всём сбылись зловещие предсказания цыганки Румы, она не так страшна и худа, какой была измождённая Халима, но от былой красоты ничего не осталось. Поредели её чёрные волосы, что так нравились Тенгри-Кулу. И где пленительные формы гибкой фигуры танцовщицы? Пожалуй, остались прежними пронзительно-чёрные глаза, но частые слёзы лишили их блеска юности. Она давно ждала и боялась этого момента и всё не осмеливалась представить сына блистательному беку. Себе Айша отводила малую роль, думала, может и не показываться на глаза улу-илчи, а написать о Данияре письмо или прислать с ним родовой перстень – подарок Тенгри-Кула возлюбленной. Никогда бы Айша не решилась предстать перед таким важным вельможей, если бы не опасность, нависшая над Айнур, – этой девочкой, которую полюбил её сын.

Теперь Айша стояла на пороге приёмной могущественного улу-илчи и не знала, куда деть натруженные руки и лицо, на котором годы и страдания оставили свои беспощадные следы. А бек не верил собственным глазам. Он сразу узнал её, хотя время и не пощадило Айшу, но то была она – та, которую он безуспешно искал долгие годы. Тенгри-Кул смирился с потерей лишь после рождения дочерей, которые наполнили его жизнь новым смыслом. Но для Айши в его душе всегда существовал тайный уголок, и, оставаясь один, он порой окунался в далёкие воспоминания. Она всплыла из этих воспоминаний живая и осязаемая и, отметая прочь сомнения, мужчина протянул к ней руки:

– Айша, дорогая моя!

Какая земная сила могла удержать женщину, когда мужчина её мечты призывал её? И она бросилась в его объятия, глотая непрошеные слёзы и давя в себе рвавшийся из груди крик «любимый мой!» Нет! Этих слов она произнести не смела, она не могла просить любви у знатного вельможи, потеряв самое ценное, чем владела когда-то, – молодость и красоту. Слёзы высохли внезапно, как только Айша вспомнила о том, какое дело привело её к порогу могущественного бека Тенгри-Кула. Она заставила себя покинуть желанные объятья мужчины, который давно не принадлежал ей, и с твёрдостью взглянуть в его глаза:

– Мой господин, можете ли вы уделить немного времени женщине, с которой когда-то вас связывали нежные чувства? Я слышала от вашего бакши, что вас ожидают во дворце. Не хочу быть вам в тягость и могу подождать вашего возвращения сколько потребуется.

– Но Айша…

Он был неприятно поражён её сухим тоном, словно образ чувствительной и романтичной девушки расплылся, а мечты и грёзы превратились в действительность. «Она давно не прежняя, – с горечью подумал Тенгри-Кул. – Через какие муки ты провёл мою возлюбленную, Всевышний? Где та Айша, что сводила меня с ума? Но ведь и я давно не тот юноша, что опасался строгого отца. И хоть минуло много лет, я помню, что обещал этой женщине место около себя. Я не отступлюсь сейчас и возвращу улыбку её губам и счастливый блеск в потухшие глаза. Она жива, она рядом и будет со мной до конца дней». Это решение растопило недоумение в сердце Тенгри-Кула, и он улыбнулся строгому лицу новой Айши:

– Я искал тебя много лет, ждал всю жизнь, а мой визит к повелителю немного подождёт. У меня достаточно времени, и прежде чем ты отправишься в мой дом, хочу узнать, как ты жила все эти годы?

Тенгри-Кул не отпускал рук женщины и смотрел на неё всё тем же влюблённым взором юноши, чем совершенно смутил Айшу. Губы её дрогнули в робкой улыбке, и в глазах заплясали озорные лучики:

– Но меня прежней больше нет, господин. Я постарела и готова войти в благословенную пору, когда почтенные женщины нянчат своих внуков.

Она и не видела, как похорошела, улыбаясь и предаваясь невольному кокетству, но он заметил это. Тенгри-Кул рассмеялся и прижал к губам маленькую руку женщины:

– Тебе не отговориться тем, чего не существует. Нам далеко до внуков, ведь у нас ещё нет детей.

Он вдруг замер, вспомнив странные слова, с которыми вошёл в его приёмную почтенный Вакыф, «она говорит, что привела вам вашего сына».

– О Аллах, я не ослышался? Мой бакши объявил, что ты привела сына.

Айша ласково провела ладонью по лицу Тенгри-Кула, словно хотела смахнуть его замешательство, тревогу и волнение. Она даже почувствовала укор совести за то, что так долго укрывала Данияра от отца.

– Мой господин, этот юноша ждёт встречи с вами за дверьми приёмной. До сегодняшнего дня он не знал правды о своём рождении, а я желала прежде воспитать из него достойного человека, такого же, каким запомнила вас.

Айша отёрла покрывалом невольно выступившие слёзы, прошла к дверям и распахнула их. Бек Тенгри-Кул шагнул навстречу Данияру. Ему, человеку решительному и смелому, не хватало силы духа обнять юношу, в котором он увидел себя молодого. В их родстве невозможно было усомниться – те же красивые тёмные глаза и словно списанные друг с друга высокий лоб и волевой подбородок. Ханский улу-илчи протянул руки и выдохнул только одно слово, которое он не произносил ещё ни разу в жизни:

– Сын.

Данияр замер. В мгновение ока перед ним пронеслась вся его жизнь, вынужденное сиротство и дурная слава сына дивана Биби. Лишь этой ночью он узнал от матери историю своего рождения. В час, когда ему открылись тайны, сокрытые ранее, Данияр передумал о многом, в мыслях он укорял родителя, по-мальчишески припоминал