Раскольники - Владислав Клевакин

Утро пробило в глазах дремлющих иноков узкую полоску света. Кобыла у телеги яростно фыркнула и ударила копытом о землю. Кучер, едва разлепив глаза, бросился к упряжи. Впереди темной полоской чернел лес. Примятый вчерашней оттепелью снег просел, образовав ледяную корку. Всадников у костра не было.

– Ушли или не было вовсе, – тихо пробормотал Хлыстов.

Симона согласно кивнул.

– У нас жрать ничего не осталось? – простонал Енакие, прислушиваясь к урчанию в своем животе.

Хлыстов бросил ему краюху хлеба из своей подорожной сумки.

– А были ли всадники ночью? – усомнился Енакие, пережевывая еще не тронутый черствостью хлеб.

– А как же, – укорил его Симона. – Были. Трое. Воеводе пустозерскому письмо от царя везли.

Хлыстов протер глаза и пробурчал:

– Что-то я и не припоминаю никого.

– Да были всадники! – резко ответил Симона. – Хоть у кучера спросите.

Симона встал и расправил затекшие плечи. Кучер запомнил точно. Он их главному сена под постель с саней притащил. Кучер, запрягая кобылу в сани, не обращал никакого внимания на споры у костра.

– Эй, кучер, поди сюда! – Хлыстов жестом пригласил кучера к костру.

Надвинув на голову шапку, больше похожую на горшок, нежели на головной убор, кучер немигающими глазами уставился на Хлыстова.

– Скажи, мил человек, были ли ночью всадники али нет? – спросил Хлыстов.

Кучер приподнял шапку со лба и почесал лоб.

– Да вроде никого не было, – заключил он.

– А как же сено? – взвился Симона. – Ты ж сено с телеги стелил?

– Про сено помню, – недовольно буркнул кучер. – Про всадников не помню. Чего пристали?

Кучер недовольно фыркнул и направился к кобыле с телегой.

– Ехать надо, господа хорошие, – пробубнил он.

Симона тяжело вздохнул. Привиделись ему, что ли, эти всадники? Вот Хлыстов и Енакие говорят, что не было, и кучер туда же, но он-то хорошо помнит.

– А, чего голову зря ломать! – Симона махнул на все произошедшее рукой и залез на телегу.

После Мезени до самого Пустозерска ехали молча. Симона, несмотря на уверения остальных, был убежден, что всадники ночью все-таки были. Уверенности в своей правоте ему придавали следы от копыт на дороге. Ежели бы давно проезжали конные, то ветер бы замел следы. А раз следы копыт на снегу четкие, значит, и всадники проезжали недавно.

Хлыстов с Енакие смеялись над его наблюдательностью.

– Тебе бы, брат Симона, следопытом промышлять! – шутил Хлыстов.

На такие укоры Симона корчил Хлыстову рожу и обидчиво отворачивался.

Доехали до поклонного креста Пустозерска. Издали уже были видны маковки колоколен церкви и чернели бурыми пятнами крыши посадских домов. В голубой бездне небес таяли дымы печей.

– Кажись, добрались, барин, – изрек кучер, понукая кобылу.

Иноки тут же принялись истово креститься, предвкушая свою встречу с батюшкой Аввакумом и тут же печалясь о новых предстоящих тяготах пути к святому граду Иерусалиму. Хлыстова обуревали схожие терзания. Мысли о том, что он наконец вновь обнимет свою семью, и страх предстать пред очи воеводы Неелова.

– Бог не выдаст, свинья не съест! – молвил он, пытаясь освободиться от внезапно нахлынувших чувств.

Единственный из всех, кто сейчас сохранял спокойствие духа, был кучер. Лично ему были чужды все эти терзания его попутчиков. Он знал, что, прибыв в Пустозерск, он и его кобыла встанут на постой у дальнего родственника, после чего, получив с попутчиков остатки денег, он тронет в обратный путь, коим он уже ездит два десятка лет.

Первой в посаде стояла изба одного из посадских, что был хром на левую ногу. На завалинке сидели толстые бабы с раскрасневшимися, словно яблоки, лицами, подле них, дурачась и катаясь в снегу, терлась ребятня. В этом доме никто и не узнал Якова Хлыстова, похудевшего, осунувшегося мужика, примостившегося в санях рядом с двумя чернецами.

Царское письмо воеводе Ивану Неелову всадники доставили поутру. Воевода еще не досмотрел сладкий сон о своем переводе в Ярославль, как в ворота его усадьбы глухо забарабанили кулаками.

Дворовые мужики, едва продрав глаза, кинулись к воротам, не забыв при этом прихватить с собой топоры. Усердие дворовых гости оценили, направив в их сторону сабли.

– Письмо от государя воеводе! – пробасил один из них.

Заслышав имя царя, дворовые побросали топоры и, ухватившись за створки ворот, быстренько их распахнули настежь, позволяя всадникам и их лошадям пройти во двор. Передав поводья лошадей дворовым, посланцы от царя немедля направились в сторону крыльца.

Воевода Пустозерска, принимая из рук посланцев письмо, был не на шутку напуган. Он ожидал такого исхода по причине доходящих до его слуха вестей из Коломенского. Мятежный поп никак не утихомирится и каким-то лешим шлет в Москву письма. О содержании писем воевода не имел понятия, так как уходили они тайно, но последствия долго будоражили весь царский двор. Поп-раскольник вгонял в ярость всех обитателей царского дворца в Коломенском, от конюшенного до сокольничего, не говоря о самом адресате Аввакумовых грамоток. Конец этому рано или поздно должен прийти.

«Вот он и пришел!» – размышлял воевода, вытирая испарину со лба.

Наилучшим для воеводы Неелова вариантом было бы, если бы Аввакума, уже несколько лет томящегося в срубе с товарищами, посланники царя забрали с собой в Москву. Хлопот меньше. Но в письме царь явно написал: коли будет Аввакум упираться, то сжечь как еретика прямо здесь, в Пустозерске.

– Как сжечь здесь? – метался по избе воевода. – А ежели народ поднимется, как тогда быть? Эти-то орлы обратно в Москву ускачут, а мне тут расхлебывай.

Посыльный словно уловил его мысли и попытался успокоить мятежный ум воеводы.

– Государь Федор Алексеевич велел за всем самолично проследить! – холодно процедил он. – Останемся до конца.

Воевода перекрестился.

– А какие еще государь указания дал? – осведомился Неелов.

– Да какие указания? – рассмеялись посланники. – Подле острога сруб скидать и туда их всех, еретиков, разом одним. Медлить не будем.

Неелов широким шагом отмерил от стола до окна. В его сердце все же теплилась надежда, что, может, откажется Аввакум от всех греховных слов своих, подпишет милостивую грамоту государя. Ведь только одного ждали от протопопа этого – смирения и покаяния. Трудно ему, что ли?

Опять же, зная упрямый норов Аввакума, Неелов уже носом чуял смердящий запах горящей человеческой плоти. Не отступится протопоп. Живьем сгорит, сгниет, но не отступит. Из таких человеков гвозди ковать.

Неелов тяжело выдохнул и махнул рукой:

– Воля ваша, а мне – выполнять.

Неелов тотчас крикнул начальника караула при остроге, велев ему готовить сруб для сожжения еретиков. Начальник караула также, получив этот приказ, испугался не на шутку и, едва