Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Славянский язык она понимала, да и кардинал Виссарион прислал ей учителей, как только был решён вопрос о браке, а всё же приветственные речи боярина показались ей путаными. Зато слова о русском после поняла сразу:
– За предательство и отказ от веры православной приказано великим князем заковать в железо и отправить на суд государев. А послу папскому передайте, царевна, терпение великого князя предел имеет, никому не позволено на русской земле свою веру на люди выставлять!
И, поклонившись, боярин хлестнул коня плёткой. Зоя высунула голову из возка, так что капюшон с меховой опушкой упал на плечи, и увидела: нагнал боярин своих, а попутно хлестнул Фрязина плетью, так что итальянец упал в грязь. Зажмурила глаза царевна, зашептала молитву и, лишь укрепившись духом, велела позвать папского посла. Возок царевны так и стоял в грязи посреди поля, но свита, напуганная произошедшими событиями, не роптала, покорно ждала. Доверенное лицо ппы Сикста IV Антонио Бонумбре перед царевной явился нескоро, спустя полчаса. Взгляд римского легата пылал гневом, и от резких движений его, когда посол забирался в возок царевны, заскрипели большие колёса. Посол захлопнул дверку и грозно взглянул на византийскую царевну, закутавшуюся в соболью шубу. Её подарили царевне в Новгороде, и она всю дорогу благодарила новгородцев за столь своевременный дар, потому как погода становилась всё холодней и холодней. Теперь, как показалось послу, византийка отгородилась от него этим даром православных, словно щитом.
– Это неслыханная дерзость, – не дожидаясь слов царевны, принялся зло выговаривать Антонио Бонумбре. – В этой стране варваров готовы оскорблять не только посла ппы, но и саму святыню – католический крест. Да будет вам известно, царевна, что я являюсь августинским монахом, епископом Аяччо на острове Корсика и доверенным лицом папы Сикста IV. Как легат и нунций я имею полномочия от папы направлять заблудших на путь истинной веры. Как же я могу укреплять в этой варварской стране власть папы, если даже крыж, какой несли впереди меня, подвергли поруганию, бросили в грязную телегу и накрыли соломой. Неслыханный позор и бесчестие! И вы, царевна, промолчите? Вы будете молча потакать псам своего будущего супруга, или забыли, как вас, нищую, приняли в Риме, спасли от поругания басурманского? Ежели не вмешательство светлейшего кардинала Виссариона, быть вам сейчас в серали османов!
Вспыхнуло лицо царевны Зои, до того безмолвно слушавшей крики папского легата:
– На то была воля Господня! Не папа и не кардинал Виссарион уберегли меня от гибели и бесчестья, а сам Господь Бог!
Поднялась Зоя на ноги, не обращая внимания, что голова упёрлась в кожаную крышу возка. Холодно взглянула в лицо посла, вот так, сверху вниз, как настоящая Палеолог, а не нищая пансионерка, живущая на милостях папского престола:
– Ежели желаете, господин Бонумбре, последовать за русским послом Фрязиным, то вам и устроится! Забудьте обо всём, что говорил вам папа. Здесь – не Рим! Ведите себя тише и скромней, может тогда и вернётесь живым и здоровым к папскому престолу. А иначе своего заступничества вам не обещаю и из-за вашего безрассудства с первых же дней в споры с будущим супругом и государем своим вступать не желаю! Слышали вы меня?!
Легат полоснул её злым, затравленным взглядом и выскочил из возка, бросился в хвост поезда, дабы укрыться на телеге с дорогим сердцу и душе католическим крестом. «Как бороться с невежеством в этой стране, если сама царевна, на какую и папа, и сам легат возлагали большие надежды, отвернулась от Рима?!» А в ушах всё звучали слова Сикста IV: «Мы ничего не желаем горячее, как видеть вселенскую церковь объединённой на всём её протяжении».
Глава 6
В четверг, 12 ноября 1472 года, царевна Зоя Палеолог въезжала в Москву. Перед роскошно убранными санями невесты несли хоругви с ликом Спасителя и двуглавым византийским орлом. Пурпурное платье царевны покрывал парчовый плащ, подбитый соболями, на голове – затейливое украшение из золота и жемчугов. Сам папа римский позаботился о роскошном наряде невесты-бесприданницы. Не поскупился на драгоценности и дорогие материи, только бы состоялся этот брак, которым папа желал обратить Русь православную в римско-католическую веру. Будущую великую княгиню встречал московский митрополит Филипп и высшее духовенство столицы. Зоя вышла из возка и склонилась перед седовласым митрополитом.
– Ничего не желала я так сильно, как оказаться в лоне православной церкви, – дрожащим голосом произнесла царевна.
Митрополит по достоинству оценил и христианское смирение царевны, и слёзы умиления, выступившие на её глазах при виде куполов церковных.
– Прими же, дочь моя, благословение, – молвил старец в ответ.
В тот же день царевну стали готовить к венчанию. Облачаясь в одежды царские, доставшиеся ей в наследство из византийских ещё времён, царевна Зоя думала о будущем супруге, не виденном пока в лицо. «Каков он, великий князь Московский Иван, красив ли или нет, добр ли али жесток? Да и что это может изменить сейчас!»
Она была заранее благодарна этому человеку, решившему взять её в жёны. Царевна давно преступила порог девичества. Было ей в ту пору за двадцать лет, а за плечами разочарования судьбы, угасшие надежды, похороненные мечты. Не раз пытался кардинал Виссарион отдать замуж засидевшуюся девицу. Ни кипрский король, ни даже знатный итальянский князь не пожелали взять в жёны сироту-бесприданницу. Не прельстили их ни ореол византийской короны на голове, ни кровь Палеологов, бурлящая в жилах царевны. Ах, как унизительно, как тяжко было прослыть отвергнутой. Жизнь во дворце кардинала быстро опостылела Зое. Кардинал был скуп, и каждую монету, отпускаемую на содержание детей Фомы Палеолога, орошал слезами и молитвами. Давно уж триста золотых ефимков папского жалования, положенного ещё отцу Зои – Фоме Палеологу Папой Пием II, уменьшились
