Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

забываете, что перед вами не ваша невольница, а дочь ногайского беклярибека! В моих жилах течёт кровь могущественного Идегея, я родилась на подножках трона, как и вы, и не хуже вас знаю, что такое высокородная честь! Если у вас есть доказательства моей вины, представьте их. Если же нет, я не приму ни одного вашего обвинения. И, если между нами больше нет доверия, я требую, чтобы вы отправили меня к моему отцу, ведь с тех пор, как убили Джан-Али, это было моим самым горячим желанием!

При упоминании об отце выдержка изменила Сююмбике, губы её дрогнули, и уже сквозь рвущееся из груди рыдание она успела выкрикнуть:

– О Аллах! Почему бы вам не приревновать меня к единственному мужчине, который касался меня до вас – к покойному Джан-Али. Над этим хотя бы можно было посмеяться! – И уже не сдерживая хлынувшего потока слёз, Сююмбика бросилась к выходу.

Крепкие руки Сафа-Гирея перехватили ханум у самой двери, прижали её, яростно вырывающуюся, к широкой груди. Лившиеся потоком женские слёзы намочили атласный казакин мужчины, но он по-прежнему удерживал жену.

– Прости, – его шёпот был тише шелеста листвы за окном. – Прости меня, любовь моя.

А у Сююмбики из глаз хлынул новый, ещё более сильный поток слёз, только то были слёзы облегчения. Она поняла, что победила, но победа оказалась так нелегка, а горечь пережитых страданий опаляла измученное сердце.

Глава 11

На следущий день ханум испросила позволения повелителя удалиться из гарема. Вдали от суеты она хотела дождаться дня разрешения от тягости. Учёный табиб подтвердил, что госпоже в её состоянии лучше пожить в имении, на природе, вдали от волнений и дворцовых интриг. Сююмбике хотелось поехать в Кабан-сарай, в нём она провела лето, будучи женой хана Джан-Али. Это были прекрасные месяцы, которые оставили в душе молодой женщины воспоминания о полном единении с природой. Ныне, по её приказу, десятки искусных садовников приумножили красоту окружавшего Кабан-сарай сада. Здесь высадили аллеи самых диковинных деревьев, лужайки и клумбы украсили редкие цветы. По саду прогуливались ручные олени, которых ханум кормила из собственных рук. Павлины с важным видом расхаживали по выложенным каменными плитками дорожкам, время от времени распуская переливающиеся веера хвостов. С лёгкой руки госпожи сады расцветали всё краше и вскоре в народе стали зваться «садами Сююмбики». Но в это лето не могло быть и речи о поездке ханум в Кабан-сарай. Через два дня туда отправлялся почти весь гарем повелителя со своей многочисленной свитой. Только Куркле-бика оставалась во дворце по причине тяжёлой болезни. А вопрос о том, куда поехать Сююмбике, решился в пользу роскошного имения на берегу Итиля – повелитель подарил его ханум в качестве свадебного подарка. В конце зимы, когда ещё действовал санный путь, Сафа-Гирей возил ханум взглянуть на подарок. Имение когда-то принадлежало эмиру из рода Хусрулов, но знатный вельможа был ярым сторонником Джан-Али, и после его гибели отправился искать лучшей доли при дворе великого московского князя. Владение эмира забрали в казну нового повелителя, а Сафа-Гирей распорядился отписать его Сююмбике. В ту зимнюю поездку природа не дала в полной мере насладиться красотами имения. Но белокаменный дворец, окружённый садом с засыпанным снегом фонтаном и ажурными беседками, дворец, который возвышался на высоком берегу Итиля, привёл в восхищение ханум. Теперь она с нетерпением ожидала своего отъезда в те места, но повелитель пока удерживал её при себе. Сначала он желал проводить гарем в Кабан-сарай, после обещал лично сопроводить Сююмбику и провести несколько дней в обществе любимой жены.

В гареме по случаю отъезда царила необычайная суматоха: укладывались вещи; упаковывались сундуки, шкатулки; озабоченные слуги спешили исполнить десятки поручений. Багаж обеих ханш и маленьких солтанш занял целую ладью, качавшуюся на пристани Булака. Народ собирался у пристани с утра, любовался богато изукрашенным ханским судном. И оно стоило того! Посреди этого чуда мастера корабельных дел устроили круглую беседку с мягкими, обитыми бархатом сидениями. Сверху беседку покрывал купол из цветных стёкол, сверкавший на солнце, как огромный драгоценный камень. Здесь обычно восседала семья повелителя, отправляющаяся к месту своего летнего отдыха. Ротозеи возбуждённо переговаривались меж собой, ожидали, когда женщины гарема спустятся к берегу и разместятся в ладье, а после будет пища для обстоятельных разговоров о роскошных нарядах ханш и их драгоценностях. Можно будет и приукрасить рассказ, будто шаловливый ветерок приоткрыл прекрасное личико или изнеженная ручка поприветствовала именно его, глазастого. И неважно, что прежде чем жёны повелителя выйдут к пристани, свирепая охрана очистит пространство вокруг на расстоянии двух полётов стрелы, ну кто же помешает мечтам и бурному воображению?

Сююмбика из окон дворцового перехода наблюдала за отъездом Фатимы и Алимы с дочерями. Ханум полюбовалась разноцветными лучами, которыми искрилась стеклянная беседка, мысленно пожелала счастливого пути своим соперницам. Особенно её не печалила разлука с Фатимой, с тех пор как та узнала о беременности Сююмбики, от злости места себе не находила. А ладья уже заскользила по воде, подобно лебедю, и устремилась к озеру Кабан, и ханум вдруг захотелось оказаться там, но дворец-мечта не ждал её, и Сююмбика, глубоко вздохнув, оторвалась от окна. Задумавшись, она направилась по узкой галерее на женскую половину. Старый седой евнух, который наблюдал, как и старшая госпожа, за отправкой ханш из соседнего окна, почтительно склонился. Сююмбика остановилась около него, она помнила, что этот страж охранял двери покоев одной из дочерей Алимы.

– Вас не взяли в Кабан-сарай? – спросила она. Старый служитель поднял на неё тёмные глаза, святящиеся мудростью, но полные печали:

– Увы, ханум, я стал немощен. Алима-бика посчитала, что я недостаточно хорошо охраняю её дочь. Она приказала Джафар-аге продать меня, – по щеке старика скатилась одинокая слезинка. – А я так полюбил малышку Мунису, я бы жизнь за неё отдал, нет никого верней старой собаки!

Бровь Сююмбики вопросительно изогнулась:

– И вы ни в чём не провинились, кроме того, что постарели?

– Думаю, что так, госпожа, – служитель гарема вдруг повернулся к окну, – я и в самом деле стар. Служу здесь больше сорока лет и так много всего помню! Вот и сейчас, ханум, смотрел, как отправляется ладья на озеро Кабан, и вспоминал, что раньше попасть по Булаку в загородную резиденцию ханов было невозможно.

Сююмбика, которую всегда интересовала любая история, связанная с полюбившимся ей городом, встала рядом со стариком у окна:

– Почему? Булак был таким мелководным.

– О нет, госпожа! Русло у Булака тогда проходило по иному пути, из-за чего был затруднён проход судов из Итиля и Казан-су