Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
— Осуждаешь.
— Я считаю, что Мерфин хороший парень и ты его любишь, но, похоже, не способна обрести с ним счастье. Это меня огорчает.
— Считаешь, что я, как все женщины, должна броситься мужчине в ноги?
— Кажется, для них это счастье. Я-то выбрала другую жизнь. И ты скорее всего сделаешь то же самое.
— Ты счастлива?
— Я родилась не для того, чтобы быть счастливой. Но я помогаю людям, зарабатываю на жизнь и свободна. — Знахарка перелила смесь в кружку, добавила немного вина и помешала, растворяя порошки. — Ты завтракала?
— Выпила молока.
Мэтти капнула в кружку немного меда.
— Выпей и не трудись обедать, все равно стошнит.
Керис взяла кружку, помедлила и выпила.
— Спасибо.
Настой оказался очень горьким, мед несущественно подсластил его.
— Завтра утром все кончится — так или иначе.
Девушка заплатила и ушла. По пути домой она испытывала странную смесь радости и грусти. Облегчение оттого, что после недель беспокойства наконец приняла решение, и вместе с тем ощущение утраты, как будто с кем-то попрощалась — с Мерфином, например. Может, они разошлись навсегда. Керис думала об этом спокойно, так как злилась на возлюбленного, но знала, что ей будет ужасно его не хватать. Вероятно, Фитцджеральд скоро найдет себе другую подружку, почему бы и не Бесси Белл, но Керис была уверена, что сама так не сможет. Никого не будет любить так, как Мерфина.
Когда Суконщица зашла в дом, от запаха подходящей на огне свинины ее замутило, и девушка вернулась на улицу. Ей не хотелось болтать с женщинами на лавочке, не хотелось говорить о делах с мужчинами в гильдии, и, потеплее закутавшись в тяжелый суконный плащ, она направилась в аббатство, села на кладбище и уставилась на северную стену собора, дивясь совершенству сложной лепнины и изяществу словно летящих контрфорсов.
Своевольница просидела долго, наконец ей стало плохо. Девушку стошнило, но желудок был пуст, и вышла только желчь. Заболела голова. Хотелось лечь, но, вспомнив кухонные запахи, она решила пойти в монастырский госпиталь. Монахини разрешат немного передохнуть. Суконщица покинула кладбище, пересекла лужайку перед собором и зашла в госпиталь. Вдруг ей страшно захотелось пить. Дочь Эдмунда приветливо встретила Старушка Юлия с добрым круглым лицом.
— О, сестра Юлиана, — обрадовалась Керис. — Вы не принесете мне кружку воды?
В монастыре был акведук, доставлявший воду с реки — холодную, прозрачную, чистую.
— Ты заболела, дитя мое? — с беспокойством спросила Юлия.
— Немного тошнит. Если можно, прилегла бы ненадолго.
— Конечно. Я позову мать Сесилию.
Девушка легла на один из аккуратно разложенных на полу соломенных матрацев. Сначала ей стало лучше, но потом вновь ужасно разболелась голова. Вернулась Юлия с кувшином и кружкой, следом пришла мать Сесилия. Керис отпила воды, ее вырвало, она выпила еще. Аббатиса задала несколько вопросов, а затем подвела итог:
— Ты что-то съела. Нужно прочистить желудок.
Керис было так плохо, что отвечать она не могла. Сесилия ушла и, вернувшись с бутылкой, дала больной ложку приторной микстуры со вкусом гвоздики. Девушка лежала с закрытыми глазами и больше всего хотела, чтобы боль прошла. Через какое-то время у нее дико свело живот и начался неконтролируемый понос. Суконщица смутно подозревала, что это действие лекарства. Через час все кончилось. Юлия раздела ее, омыла, поменяла испачканное платье на женский подрясник и положила на чистый матрац. Больная закрыла глаза и лежала без сил.
Зашедший проведать ее аббат Годвин сказал, что нужно пустить кровь. Потом пришел другой монах, усадил ее, заставил вытянуть руку, поместив локоть над большим тазом. Затем взял острый нож и вскрыл на сгибе вену. Керис почти не заметила боли и медленного ручейка крови. Через какое-то время монах наложил на надрез повязку, велел прижать и унес таз с кровью.
В каком-то тумане видела отца, Петрониллу, Мерфина. Старушка Юлия время от времени подносила к ее губам кружку, своевольница пила, пила и никак не могла напиться. Потом обратила внимание на горящие свечи и сообразила, что, должно быть, уже вечер. Упрямица погрузилась в полудрему, ее мучили какие-то ужасные видения, и все про кровь. Каждый раз, когда она просыпалась, Юлия давала воды.
Наконец девушка проснулась. Было светло. Боль утихла, осталась только тупая игла в голове. Потом Суконщица поняла, что кто-то ее моет, и приподнялась на локте. Возле матраца на корточках сидела послушница. Задрав подрясник больной до пояса, она протирала ей ноги тряпкой, смоченной в теплой воде. Через какое-то время Керис вспомнила ее имя:
— Мэр.
— Да, — улыбнулась послушница.
Когда она выжимала тряпку в таз, дочь Эдмунда с испугом заметила красную жижу.
— Кровь, — испугалась она.
— Не волнуйся. Это месячные. Сильные, но ничего страшного.
Керис поняла, что одежда и матрац пропитаны кровью. Откинулась и посмотрела в потолок. Слезы показались у нее на глазах, девушка не знала — радости или печали. Она больше не беременна.
Часть IV. (Июнь 1338 года — май 1339 года)
Глава 30
Июнь 1338 года выдался сухим и солнечным, но шерстяная ярмарка кончилась катастрофой — для Кингсбриджа в целом и для Эдмунда Суконщика в частности. В середине недели Керис поняла, что отец разорен.
