Раскольники - Владислав Клевакин
Степан, вытянувшись по стойке смирно, громко рявкнул:
– Так точно!
– Только оттащите его немного подалее от избы, – пробормотал Мещеринов. – Выйдешь по нужде, а тут монах мертвый. Так ведь поневоле и удар хватит.
Келлен повернулся к караульным стрельцам.
– Слышали, что воевода велел?
Стрельцы, глядя друг на друга, пожимали плечами и что-то мычали про себя.
– Как могли проворонить лазутчиков? Завтра с вами разберусь! – пригрозил Келлен. – Ступайте сейчас приказание воеводы выполнять.
Стрельцы с кислыми и недовольными рожами поперлись наружу. Труп застреленного старшиной послушника оттащили за ноги ближе к пристани и бросили, закидав сверху мокрым снегом.
Едва в стрелецком лагере забрезжила тонкая полоска рассвета, воевода Иван Мещеринов деловито прицепил на ремень саблю и, накинув соболью шубу, вышел на крыльцо своей избы. Стрельцы уже были подняты по тревоге, которую он проспал, уморившись ночным происшествием.
– Здравия желаю, твое благородие! – Перед воеводой тотчас вырос майор Келлен с довольной ухмылкой на губах.
– Чего лыбишься? – исподлобья буркнул Мещеринов, прикрывая ладонью зевающий рот.
– Так ведь новый день, твое благородие, али ты не выспался?
– Не выспался! – угрюмо пробурчал воевода, озирая копошащихся вокруг стрельцов.
Снег, что укрыл Соловки под самое утро, скрипел под сапогами и радовал своей чистотой и свежестью.
– Где же вчерашний мертвяк? – прорычал, скалясь, воевода.
От одной из палаток выскочил безусый молодой стрелец и помахал воеводе рукой.
– Туточки он, твое благородие.
Воевода благоволительно кивнул.
– Тащи мне его сюда, ирода.
Двое стрельцов ухватили тело послушника за ноги и потащили к Мещеринову, оставляя следы на белом снегу.
Воевода склонился над убитым:
– Точно мертв?
– Мертвее не бывает, твое благородие! – отозвался один из стрельцов.
– Это мы сейчас проверим! – буркнул воевода.
Мещеринов скинул шубу на снег, где ее тут же поднял старшина Степан, и вытащил саблю из ножен.
– Куда ему, Степка, ткнуть-то, чтобы кровушки поболее текло? – поинтересовался воевода.
Старшина угрюмо пожал плечами.
– Так окоченел он, твое благородие! Какая уж теперь кровь?
Мещеринов поморщился и пробухтел:
– Жаль, конечно. Хотел я, чтобы кровушка этого мятежника от нашего лагеря до ворот монастыря след оставила. Чтобы смотрел на этот след Никанор и пугался. Хотя какое там… – Воевода обреченно махнул рукой. – Этого старика Никанора чертом лысым не испугаешь.
Воевода обтер саблю о снег и вложил клинок обратно в ножны. Повернувшись к обители лицом, Мещеринов несколько раз тяжело вздохнул и пошагал по утоптанной стрелецкими ногами дороге.
– Ну, чего встали? – рявкнул он, обернувшись. – Тащите мертвого монаха за ноги за мной до самих ворот.
Стрельцы непонимающе переглянулись между собой, но все же кинулись исполнять приказание. Ухватив мертвого послушника за ноги, они поволокли его вслед за воеводой.
– Никанор! – Мещеринов ударил рукоятью пистоля по железным створкам Святых ворот.
За воротами никто не отозвался. Воевода приложил ухо к щели на воротах. На монастырском подворье было тихо. Даже галок и ворон, вечно галдящих на куполах Соловецких соборов, сейчас не было слышно. Это привело Мещеринова в некое изумление.
– Да что, вымерли вы там все? – в отчаянии выругался воевода. – Подавайте мне архимандрита своего сюда. Разговор есть.
Воевода шмыгнул носом. Морозец поджимал прямо с утра. Потому и лагерь его был виден как на ладони. А со стен обители совсем все на виду. Стреляй, Никанор, из своих галаночек. Только вот не палит архимандрит что-то. Припасы, видать, бережет. Ждет, когда стрельцы сами на штурм пойдут. Хрен ему. Мещеринов сам не заметил, как сжал под теплой рукавицей кукиш.
– Шел бы ты отсюда, воевода! – прозвенел внезапно сверху почти мальчишеский голос. – Не о чем с тобой владыке говорить.
Мещеринов задрал голову вверх, пытаясь понять, откуда идет голос.
– Так я и не переговоры вести пришел! – прохрипел воевода.
Ноги в сафьяновых сапогах начали подмерзать.
– Эх, валенки бы сейчас, да потолще, – вздохнул он.
– Слышь, инок! – рявкнул воевода. – Я тут вашему архимандриту подарок притащил. Тот, что он мне ночью присылал.
– Что? – переспросил монах.
– Подарок! – в ответ заорал воевода. – Послушника вашего обратно притащил, – поправил он себя. – Забирайте мертвяка вашего, мне он без надобности.
Монах сверху замолчал, очевидно, соображая, что ему делать дальше. То ли продолжать гавкаться с воеводой, то ли и впрямь за Никанором послать.
– Погоди пока, воевода! – в ответ выкрикнул монах.
Мещеринов понял, что стал замерзать на пронизывающем ветру.
– Мне ждать не с руки! – крикнул он. – Подарок у ворот оставлю. Никанору передай: за подарок сей три шкуры с него спущу.
Мещеринов развернулся и спешно пошагал к лагерю.
Мороз крепчал. Белые дымы из труб потянулись в бесконечную небесную даль тонкой струйкой. Караульные, кутаясь в овечьи шубы, прильнули к кострам. Соловки затаились в предчувствии короткого, но морозного дня.
Тайный лаз
Ноябрь на Соловецком острове выдался богатым на снег и метели. Холодный ветер врывался в проходы и галереи башен монастыря с остервенелым воем и свистом. Монастырская стража на стенах обители с ехидной улыбкой взирала на жарко пылающие костры стрелецкого лагеря. Одно дело – зимовать в Кеми, в теплых избах, другое дело – в палатках.
Все монахи искренне полагали, что зимнее сидение Мещеринова у стен обители долго не продлится: или околеют стрельцы, или на приступ пойдут. Деваться им некуда. О том же мыслил и архимандрит Никанор, и его противник московский воевода Иван Мещеринов.
Иудка Иванов вместо поморского парня Макара, ставшего к тому времени неплохим стрелком с помощью шведов, нашел себе дружка – чернеца Феоктиста, которого он величал просто Феокстом. Феоктист, чернец росту малого, черноволосый, с большой родинкой над верхней губой, был недоволен властью Никанора и келаря Азарии. Размышлял он следующими образом: «Если бы не упрямство архимандрита и келаря его, то быть бы Соловецкому монастырю в царской милости. Взять ту же Кирилло-Белозерскую обитель. Смирились же, приняли новые книги. Не пошли против власти государя. И все у них по чину. И монахи не голодают, и службы все справно ведут. За что Соловецкой обители такое наказание?» Мысли о том, чтобы воевода московский поскорее взял бы приступом обитель, не вызывали у Феоктиста столь яростного отторжения, как при первом появлении стрельцов у ее стен.
С каждой зимой чернец все больше укреплялся в мысли, что так продолжаться вечно не может. И послушник Иудка его мысли поддерживал, но о том, что сам Мещеринов Иудке наказ дал, Иудка предпочел молчать. Мало ли, обмолвится чернец среди монахов, быть тогда ему, Иудке, битым и со двора обители прогнанным.
Иудка терпеливо
