Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Солтан улыбнулся, вглядываясь в озарённое особым светом лицо Кёнсолтан:
– Ты очень помогла мне, дорогая.
И Менгли взял в свои ладони руки старшей жены и вдруг прижал их к губам. Кёнсолтан застеснялась, вспомнив, в каком состоянии её руки, но господин, казалось, не замечал этого, покрывая загрубевшие пальцы тихими поцелуями.
– Благодарю тебя, моя жена! Наша дорогая валиде не могла подыскать мне супруги лучше, чем ты. Она никогда не ошибалась, и я рад тому, что у меня есть ты!..
Кёнсолтан уложила заснувшую девочку и поднесла пальцы к свету свечей. Какие ужасные, с потрескавшейся, грубой кожей руки! А он целовал их, и ей это не снилось, как кричала об этом Михипир. Он целовал не её нежные белые ладони, а руки Кёнсолтан, и она знала, за что он благодарил её, и была счастлива осознанием этого.
Глава 11
Беклярибек мангытов Тимер постарел. Его некогда могучее здоровье сразила старческая немощь. Речь стала неспешной, еле слышной. То была речь старика, к словам которого мало прислушиваются горячие джигиты. Тимер-бек передвигался по своему стойбищу, поддерживаемый под руки почтительными сыновьями, теми, кто ожидал от него справедливого раздела улуса. Но слова старика, диктующего свою волю, были неслышны за громоподобными раскатами голоса Шагибека. Старший сын Тимера наложил властную руку на все стада, косяки, на владения постаревшего отца.
– Аллах свидетель, – говорил Тимер-бек, отирая слезившиеся глаза, – если при жизни моей Шагибек взял всё, чем владел я долгие годы, то где же мои младшие сыны? Где их нукеры и степные джигиты, для которых справедливое дело превыше жирного куска, поданного на пиру моим жестоким наследником?
Младшие сыновья, заслышав слова старого отца, вскидывали головы. Многие из них собирались открыто выступить против Шагибека, но наследник был подобен молниеносной кобре. В юртах мурз ещё только рождались заговоры, а Шагибек уже бросал своих нукеров на бунтовщиков. Родная кровь лилась ручьями…
Хусаин отдалился от главного стойбища отца. Жил в юрте табунщика Журмэя, укрываясь в дальнем степном углу обширного улуса отца. Сюда тайком прибывали джигиты, желавшие встать под знамёна борьбы с Шагибеком. Но силы были неравны, и молодой мурза всё чаще задумывался о том, чтобы покинуть улус отца.
Этим вечером задумавшийся Хусаин сидел у костра, разложенного старым табунщиком. Палкой ворошил угли, вспыхивающие красными искрами, подобными глазу змеи. Нукеры тянули долгую, неторопливую, как степная дорога, песню. Кто-то, обхватив обеими руками колена, задумчиво взирал на завораживающую пляску огня. Кто-то занял руки попутным делом: точил кинжал или строгал стрелу. В степи одиноко заржала лошадь. Привязанные у коновязи жеребцы заволновались, отозвались на одинокий призыв. Хусаин настороженно вскинул голову. Джигиты сжали рукояти кинжалов и сабель. Двое привстали, чутко прислушиваясь к сгущавшейся тьме, отошли от костра. Вернулись вскоре, ведя под уздцы каурую лошадку. На ней восседал юноша в лисьем малахае. Один из нукеров вскрикнул радостно:
– Джан-Джирау!
Раскинув гостеприимные руки, Хусаин пошёл навстречу:
– Здравствуй, брат! Сойди со своего коня и найди приют среди нас, певец свободы и раздольной жизни. Пусть твоя весёлая и необузданная душа вдохнёт в нас огонь радости, пусть твои песни разгонят чёрный мрак тоски.
Юноша лишь печально ответствовал:
– Был Джан-Джирау весел душой и необуздан, но сейчас простёрлись надо мной густые тени. Хотел бы я стать отшельником на вершине горы, отшельником, отвергающим парчу и ханский венец. Оттого что власть и богатство делают род людской жестоким и несправедливым, оттого не желаю я почестей от правителя Шагибека! Пресытясь кровью братьев своих и хмельным вином власти, призвал он Джан-Джирау в золотую юрту и приказал воспевать его силу, мощь, красоту и мудрость. Похвалялся, показывал мне лики своих жён-красавиц, открывал сундуки с дорогими одеждами, шкатулки с золотыми монетами и перстнями, горевшими тысячью лалов и изумрудов. Говорил: «Взгляни, Джан-Джирау, всем этим владею я, воспой моё богатство, певец Мангытского улуса. Слова стариков-сказителей мне скучны. Они уверяют, что был велик Идегей, поют, что никто не мог сравниться с Нурадыном, а я хочу, чтобы твой соловьиный язык воспел меня – Шагибека. Над всем родом нашим хочу возвыситься, славой твоих песен воспарить, как кречет воспаряет над великой Степью!» Так сказал Шагибек. Но только взял я саз в руки свои, как закрылись мои глаза и опустились пальцы. Глаза мои видели кровь, что пролил Шагибек, а руки немели от могильного холода. И сказал я: «Нет слов, могущих воспеть твои деяния, Шагибек. Не песнь, а плач сложат по тебе, жестокий правитель!»
Джан-Джирау опустился на корточки около костра, протянул к огню озябшие руки. Все вокруг молчали, завороженные рассказом юного певца. Мальчиком-сиротой вырос Джан-Джирау в юрте беклярибека Тимера. Рос наряду с младшим, единокровным братом Шагибека – мурзой Тевекелем. Оба мальчика увлекались поэзией, и странствующий ваиз[58] обучал их великому искусству стихосложения. Но вскоре сирота превзошёл своего учителя, и о славе мальчика, прозванного Джан-Джирау, заговорили по всей Степи.
Старый табунщик, кряхтя, преподнёс путнику чашу с бодрящим питьём. Джан-Джирау отведал кумыса и, вернув деревянную чашу старику, продолжил:
– Шагибек повелел бросить меня связанным у полога своей юрты, а наутро вырвать мой дерзкий язык. Но под покровом ночи мурза Тевекель ослушался приказаний старшего брата и помог мне бежать. Указал путь к вам, уважаемый мурза Хусаин. Если вам нужен не воин, владеющий мечом, а певец, убивающий словом, примите меня в свои ряды.
Мурза Хусаин нахмурился, встал. Поднялись и нукеры, спеша сплотиться плечом к плечу.
– Я – изгнанник, как и ты, Джан-Джирау. Если доля того, кто не кидается безрассудно на врага, а ждёт своего часа, не отпугнёт смелого певца, буду рад обнять тебя и по-прежнему называть своим братом.
Старый табунщик Журмэй, отирая редкие слёзы, с гордостью глядел на молодых джигитов. Жива была в их жилах вольная кровь кочевников. Не смирялись они перед несправедливостью, не склоняли голову перед злой силой. Но как мала была их доблесть перед тысячами Шагибека? Старик покачал головой. Подумал: «Уходить надо, укрываться от гнева наследника Тимеровского улуса. Джан-Джирау, как оса, впившаяся в пятку, пробудил в Шагибеке чёрные силы. Не сегодня-завтра его воины прочешут все окрестности улуса, и тогда не сдобровать никому!»
И мурза Хусаин думал о том же. Не спал всю эту тревожную ночь, а наутро отдал приказ. Маленький отряд в полсотни
