Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Турыиш разлил похлёбку в деревянные чашки, подал ханбике лепёшку:

– Вы успели проголодаться, моя госпожа?

Она засмеялась лукаво:

– Ты знаешь, как велик мой голод. Тебе не утолить его вовек.

Он улыбнулся в ответ открытой, обезоруживающей улыбкой, которую она так любила:

– Если вы посчитаете меня достойным, я утолю и этот ваш голод.

Мужчина подал деревянную чашку и сплёл на мгновение свои пальцы с её ладонью. Их глаза сияли не в силах оторваться друг от друга.

С надсадным скрипом распахнулась низенькая дверь. Воины, пригнув головы, один за другим вваливались в тесноту землянки. Гаухаршад громко вскрикнула то ли от страха, овладевшего ею, то ли от обжигающей боли опрокинутой на неё плошки с горячей похлёбкой. Чьи-то бесцеремонные руки схватили её и потянули на морозный воздух улицы. Ханбика кричала, вырывалась и пыталась пнуть ногой дерзкого нукера. Сопротивляющуюся, её вытолкнули на снег, грубо подняли, накинули на плечи чей-то пропахший потом бешмет.

Воины били юзбаши, тешились превосходством вооружённых людей над безоружным. В крови был перепачкан весь истоптанный пятачок зимнего покрова. Гаухаршад кинулась на озверевших мужчин, колотила по их взмокшим спинам стиснутыми кулачками, выкрикивала с отчаянием:

– Всех велю казнить, ничтожные рабы! Повелеваю подчиниться своей госпоже, пока вы не лишились неразумных голов!

Кто-то поймал её сзади в тиски жёстких рук, держал крепко, не давал шелохнуться. Хмурый воин, огромный как гора, с перечёркнутым шрамом лицом тяжело опустился на колено:

– Приветствую вас, госпожа ханбика. От имени повелителя вам велено следовать с нами в Казань.

Она охнула, узнав его. Воин был главным среди «неподкупных» хана Абдул-Латыфа, о его силе и мощи ходили легенды. Никто не знал истинного имени воина, но все звали его сотник Тау[41].

Отчаяние, владевшее ею, испарилось. Эти воины знали, что она – ханская дочь. Они не были рыскавшими голодными разбойниками, которые искали лишь наживы и развлечений. Им она могла и приказать.

И Гаухаршад приказала, сурово сдвинув брови:

– Я повелеваю вам, сыны собак, не смейте трогать моего слугу!

– Слушаю и повинуюсь, госпожа, – с неохотой отозвался Тау.

Он дал знак, и «неподкупные» отступили от Турыиша. Юзбаши пошевелился на снегу, тяжело простонал. Воины подхватили мужчину под руки, бросили бесчувственное тело поперёк седла. Подвели жеребца к ханбике. Она вскочила на него легко, покосилась сердито на сотника, протягивающего ей покрывало.

– Прикройтесь, светлейшая госпожа, – тихо, но твёрдо проговорил Тау. – Мужчины смотрят на вас.

Глава 9

– Ты недостойна называться моей сестрой и не можешь быть дочерью благороднейшей нашей матери, – Абдул-Латыф цедил слова сквозь зубы, не в силах даже смотреть на непокорную Гаухаршад. Ханбика не позаботилась поклониться ему, стояла перед ним прямо и смотрела дерзко и независимо. Последние слова брата заставили её насмешливо фыркнуть.

– Не смей! – резко обернувшись, он обжёг сестру гневным взглядом. – Не смей плескать на имя матери яд своих речей! Тебе никогда не обелить своих грехов, ты – ничтожней последней рабыни в моём дворце! Тебе неведома ханская честь, какую предписывалось блюсти нашими высокородными предками! Аллах Всемогущий, ты не могла быть рождена от благородных наших родителей, такое исчадие ада мог породить только Иблис!

– Остановитесь, мой брат, – ханбика гордо вскинула голову, – ваши оскорбления вызваны досадой. Я не подчинилась вашим требованиям выйти замуж за ширинского мурзу, и только потому вы подвергаете меня незаслуженным оскорблениям?

Абдул-Латыф остекленевшим взглядом уставился на сестру:

– О Всемилостивый Аллах, взгляни на эту лгунью и притворщицу! Она называет белым, указывая на чёрное.

– Должно быть, долгое ожидание нашей встречи повредило ваш рассудок, – со вздохом произнесла Гаухаршад. – Вы не понимаете, что говорите. А я устала, вся пропахла дымом и конским потом. Я желаю отправиться в бани.

Хан стиснул руки, останавливая слова изобличения, уже готовые сорваться с его губ:

– Пусть будет так, ханбика, в своих тряпках вы похожи на нищую кочевницу, погоняющую стадо коров. Прислужницы приведут вас в порядок, а потом мы продолжим нашу беседу.

Абдул-Латыф хлопнул в ладоши. В распахнутых дверях явились две высокие, хмурого вида женщины.

– Кто это? – с недоумением вопросила Гаухаршад. – Куда вы дели моих невольниц?

– Отныне вы будете пользоваться услугами этих служанок. Они обе немы и к тому же преданы мне, – холодно отвечал повелитель. – Отправляйтесь с ними в бани и не смейте спорить со мной, ханбика, чаша моего терпения скоро иссякнет.

Гаухаршад притворно вздохнула. И хотя при виде мужеподобных невольниц сердце её сжалось от предчувствия беды, ханбика ничем не показала этого. Гордо вскинув голову, словно на ней была не грязная, оборванная одежда, а ханская шуба, Гаухаршад ступила на женскую половину.

Абдул-Латыф отвернулся от захлопнувшихся дверей, поманил пальцем затаившегося за троном главного евнуха. Тот выкатился колобком, склонился низко, насколько ему позволяли округлые телеса:

– Слушаю и повинуюсь, мой хан.

– Ты отдал приказ кендэк-эби[42]?

– Да, светлейший господин, старуха уже ожидает ханбику в банях.

– Прикажите ей явиться ко мне, как только она осмотрит госпожу. И пусть Всевышний не лишит кендэк-эби разума, а язык не произнесёт ни звука до того, как я дозволю вести речи. Если посмеет ослушаться, мой нукер снесёт ей голову!

– Да, повелитель, я прослежу, – трепеща пролепетал служитель гарема.

Гаремная кендэк-эби с важностью шествовала по дворцу, грузную старуху сопровождал молчаливый нукер. Повитуха раздувалась от гордости. Кто из слуг удостаивались такой чести: быть принятыми самим великим ханом и хранить тайны сильных мира сего? Перед дверями приёмной старуха оправила покрывало, огладила красно-жёлтый камзол: она решала, какой награды просить у повелителя за своё молчание.

Абдул-Латыф грозно взирал на неё. «Хан не похож на своего отца, – с самодовольной улыбкой подумала повитуха. – Говорили, что он пошёл в своего деда-кочевника. Но кто знает истину, коли юная ханбика занималась столь непотребными делами, только Всевышнему известно, не грешила ли её мать!»

– Говори, – строго вопросил хан, – ты осмотрела госпожу?

– Да, мой повелитель, – старуха торопливо поклонилась. – Нам пришлось дать ей сонного отвара.

– Говори, – снова потребовал он.

– Ошибки быть не может, повелитель, наш цветочек-ханбика испробовала мужских ласк.

Абдул-Латыф с хрипом выдохнул, вскинул руку, словно для удара. «Какой позор!» Он поймал заинтересованный, любопытный взгляд старухи, подумал отстранённо: «Следует уничтожить всех, кто знает об этом деле. Слава Аллаху, я вовремя принял надлежащие меры, и круг этих людей узок».

А повитуха, уже обречённая на смерть, заговорила вновь,