Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Да, похоже, наш Макухо уникален. В результате – скрипачей, виолончелистов и контрабасистов объединили в струнный оркестр, а духовиков, не охваченных оркестром Полякова, отрядили в ансамбль, которым руководил преподаватель трубы, оркестрант оперного театра Ильин. Нужно отметить, что на базе первой и четвертой казанских музыкальных школ тоже существовали достаточно сильные оркестры, но они, как и новый «облегченный» оркестр нашей школы, были камерными, струнно-смычковыми.

После первого же занятия в духовом ансамбле я отчетливо осознал – нет, ребята, это не для меня – «морковка» после «мёда», как выражались наши пацаны, «не канала». О чем я прямо заявил Ильину, добавив, что ходить на ансамбль больше не стану: слишком сильно «ранение оркестром». А если настучите на меня директору – «вообще брошу музыкалку на хрен». К чести Ильина, он не сделал этого, поскольку не раз слышал оркестр Макухо и прекрасно видел разницу между ним и директивно вменённым ему в руководство ансамблем, а потому «гнать волну» не стал: дескать, не хочешь ходить – черт с тобой, не ходи.

Но Макухо не был бы Макухо, если бы так легко сдался и похерил годы титанических усилий по созданию и руководству своим оркестром. Встретив как-то меня, он с загадочной улыбкой поинтересовался: а не хочу ли я продолжить играть в его оркестре? Внутри меня всё радостно возликовало: «Ха! Вы еще спрашиваете!» – «Так приходи на репетицию!» Владимир Алексеевич договорился с директором соседней общеобразовательной школы № 88, что на улице Ботанической, в которой училось много наших оркестрантов, о выделении помещения для репетиций.

На первую репетицию «реанимированного» оркестра я не то что бежал – летел! Невозможно передать, как мы, оркестранты, были рады новой встрече друг с другом, возобновлению репетиций и выступлений! Никто не ушел! Ни один человек! Даже те, кто поступил в музыкальное училище, включая Форина, хотя им-то точно уже необязательно было играть у Макухо. К слову, тогда в музучилище своего симфонического оркестра не было. А тут – какая-никакая, а все-таки оркестровая практика!

Так чем же «несчастье помогло»? Освободившись от организационной зависимости от музыкальной школы и ее директора, Макухо со своим оркестром превратился в «свободного художника»: планы и цели можно было уже ни с кем не согласовывать – только с нами. Оркестр стал выступать намного чаще: и на радио, и на телевидении, и в МЦ (Молодежном центре), и в филармонии, и в, святая святых, оперном театре, и даже на ТЭЦ–2. Певец Юрий Орлов стал нашим постоянным солистом. Несколько раз мы выступали в ДК имени Кирова, объединившись с их ВИА; нас тогда величали уже эстрадно-симфоническим оркестром, как у самого маэстро Юрия Силантьева! Выступали также с хором Дворца пионеров имени Абдуллы Алиша, что на «Динамке».

Административный талант Владимира Алексеевича заиграл новыми красками, ему удалось найти спонсоров (тогда говорили – «шефов»). Нам пошили единую концертную форму: на девчонках – красивые длинные, переливающиеся голубым платья, на нас, пацанах – жакетные костюмы и рубашечки тоже голубого и синего цветов (без жабо с брошками!). В таком виде мы смотрелись не просто хорошо – картиночкой! Не было проблем с кормежками, транспортом. Словом, полноценная творческая жизнь!

Правда, название оркестра менялось в зависимости от «политической» конъюнктуры: то «ДК имени Кирова», то «Республиканского центра творчества молодежи», то еще как-то – уже забыл. Вышедшая весной 1978 года в газете «Комсомолец Татарии» статья под названием «Первый детский симфонический» окрестила нас уже оркестром «Приволжского РОНО». Под этим же названием мы выступили на большом правительственном концерте в оперном театре. «РОНО» так «РОНО»: на качество исполнения это никак не влияло.

А что же многострадальные гобои? Макухо и тут нашел решение. Свобода действий и плавающий статус нашего оркестра позволили ему добыть небольшую ставочку совместителя для Фердинанда – выпускника музучилища по классу гобоя, мы звали его «Фердик». Фердик совсем бы не выделялся среди нас, если б не борода, которую он отказался сбрить. Зато наконец-то в стройном ансамбле оркестрового «дерева» зазвучал гобой! И не просто зазвучал – запел… Звуком гобоя, как и почти виртуозной техникой, Фердик владел прекрасно. В сложных местах партитур бородатый «мальчик», как и Акмал Хаялыч когда-то в нашем с Форином незабываемом дебюте, играл один, где попроще – с Саней и Игорем. И всё время им подсказывал, показывал, объяснял, как правильно исполнять – образно выражаясь, обучал «курсу молодого бойца» в боевой обстановке. Кое-какие места из партитур они «долбили» отдельно, в сторонке. Результат не преминул сказаться: качество игры экс-скрипачей под непрерывным чутким руководством Фердика стало улучшаться не по дням, а по часам. Когда удавалось правильно исполнить что-то стоящее, Саня с Игорем светились от гордости, чему мы все были несказанно рады.

Но… жизнь не без темных полос… В начале 1978 года ушел из жизни руководитель духового оркестра Поляков. Достойнейший человек, фронтовик, педагог, воспитатель – царство ему небесное. Провожал Александра Алексеевича в последний путь ЕГО оркестр. Таисс Мухтаровна, присутствовавшая на похоронах, рассказывала, КАК играли «поляковцы». Играли и плакали. Руководил ими, смахивая скупую слезу пацана, в момент повзрослевший, посерьёзневший Рафис. Впервые он никому из своих не вдувал за фальш: понимал, что пацанам не всегда удавалось справиться с дрожащими от душащего, старательно подавляемого плача губами. И уж когда становилось совсем невмоготу, юные музыканты ненадолго отнимали инструменты от губ…

* * *

Как продвигалась учеба Форина на новом, более профессиональном уровне? – очень успешно. Он был самым сильным первокурсником духового отделения. Переселился к бабушке на Жуковского, чтоб не тратить время на дорогу. Стал получать стипендию, обрел свободу, самостоятельность, чем очень гордился (я-то продолжал оставаться в статусе школяра). Задружил со старшими ребятами-музыкантами, начал играть в духовом квинтете. Но… всё так же ходил в наш оркестр. Там в основном, мы с ним и встречались.

Преподавателем Форина стал Рамзис Ханипович Гайсин – «патриарх» казанской флейтовой школы, которого за глаза все звали «Рамзесом». Форин его хвалил, называл «философом»: Рамзес любил, чтоб каждое музыкальное произведение учащиеся не просто исполнили, а обязательно «пропустили через голову», прочувствовали, философски осмыслили.

Весной 1978 года произошло знаменательное событие в жизни Форина. Однажды по объективным причинам, временно выбыли из строя два штатных флейтиста оркестра оперного театра. Акмал Хаялыч, который, напомню, был концертмейстером флейт, то есть «главным» по инструменту, должен был подыскать им замену. Обычно музыканты города в случае чего всегда выручали друг друга – профессиональных флейтистов в Казани было наперечет, все они, естественно, были знакомы между собой. Но тут тоже по объективным причинам возникли сложности. Если на вечерние спектакли замены еще находились, то на один из воскресных