Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Венцом торжеств стало открытие ветеранами-«стрелками» школьного музея. Причем Лев Аркадьевич поручил основную работу по его организации самому проблемному на тот момент 9 «Б»-классу (я тогда уже был десятиклассником). Ученики того класса, между прочим, проявили большую заинтересованность: делегации от класса не раз ездили в Ригу в Музей Латышских стрелков. Там с нашими школярами поделились информацией, историческими документами, некоторыми экспонатами, опытом в проведении экскурсий по музею. Так в нашей школе появилась своя собственная «изюминка». Одна ученица 9 «Б» даже проводила экскурсии на английском языке (несколько раз школу посещали иностранные делегации).

Первый визит в Ригу наших девятиклассников запомнился еще одним событием, но другого толка. По рассказам пацанов, около вокзала до них докопалось местное хулиганьё. Те понятия не имели, что связываться с казанскими – себе дороже. Пришлось нашим доступно «растолковывать» это непосвященным аборигенам простым «контактным способом»: казанская делегация не ударила лицом в грязь, подтвердив своё реноме. Вернувшиеся с гордостью докладывали о боевом успехе, и это было самым ярким впечатлением от первого визита в столицу Советской Латвии.

Глава пятая

Наконец-то у нас в оркестре появились гобои! Два оркестранта, Саня Мясников и Игорь Пысин, окончив нашу музыкалку по классу скрипки, специально ради оркестра пошли учиться в класс гобоя, преподаватель которого по фамилии Другов, как и Акмал Хаялыч, был оркестрантом оперного театра. Конечно, отдуваться за гобои нам с Форином было не в тягость, но всё же флейта – не гобой. Иногда потребность в звучании именно этого язычкового инструмента – сильного, немного гнусавого, разливистого – ощущалась почти физически. И хотя оба свежеиспеченных гобоиста имели отличную общемузыкальную подготовку, не один год играли на скрипках у Макухо, но…

Ребята! Неудивительно, что ученики, выбиравшие при поступлении этот инструмент, долго в школе не задерживались. Гобой – самый сложный инструмент симфонического оркестра! По нему, кстати, происходит настройка всех музыкальных инструментов оркестра. Предок гобоя – русская жалейка, принцип звукоизвлечения на нём – колебание между собой двух тонких тросточек (язычок). Детишки летом на улице часто издают схожий звук, сорвав и сплющив губами стебелек одуванчика – колеблющиеся между собой половинки стебелька как бы выполняют функцию тросточек гобоя. Мало того, что уход за тростями – целая наука: у Сани с Игорем всегда под рукой было несколько маленьких скляночек с замоченными в воде язычками. Перед вставкой в корпус инструмента их необходимо подготовить – продуть, пожевать губами, посигналить. Мало того, что аппликатура гобоя сложнейшая. Главное, чтоб играть на нем, нужно иметь стальные губы и хорошее здоровье: по физическим затратам на звукоизвлечение это самый ёмкий инструмент симфонического оркестра. Неудивительно, что гобоисток несравнимо меньше, чем флейтисток. И если я изредка вижу в каком-нибудь оркестре гобоистку, мне, честное слово, хочется снять перед ней шляпу. Это не женщина – это самурай!

Наши экс-скрипачи – Саня и Игорь, имели месячный стаж игры на гобое, когда стали выступать в новом амплуа. Но за этот месяц максимум, чему можно научиться, – это извлекать звук. Не поставить, натренировать, а всего лишь научиться грамотно извлекать, иначе-то передув, то «кикс», то «гырчание», то пустой звук. И вот, играет на репетиции оркестр – пока нормально. Но… «врубили» гобои – всё, «тушите свет»! Можно дальше не продолжать: никакая аудитория слушателей не вынесет такой лажи. Оркестр спотыкался, Саня с Игорем тяжело вздыхали и, краснея, начинали сосредоточенно рассматривать и поправлять язычки. Инструмент им упорно «не поддавался». А ведь так хотелось иметь в оркестре почти полный состав «дерева»! Тем более что в исполняемых нами произведениях солирующий гобой ведет столько музыкальных тем! Но увы…

Однако, не было счастья, да несчастье помогло. Конец второго года нашего с Форином увлеченного музицирования завершился ошарашившей всех новостью: Макухо отказывается от руководства оркестром. Дело было на репетиции: мы, юные оркестранты, оглушенные известием, молчали, сжав в руках инструменты. Как так? Такого не может быть! Может, это шутка? А Владимир Алексеевич?

Но это была не шутка. Макухо рассорился с директором Фарсиным: по сведениям Таисс Мухтаровны, в школу пришла разнарядка о представлении соискателя на звание «Заслуженный учитель», нужно лишь было определиться с его кандидатурой. Честолюбивый Владимир Алексеевич очень надеялся (и вполне заслуженно!) на получение этого почетного звания, ведь его ученики-скрипачи каждый год успешно поступали в музыкальное училище, а про нас и говорить нечего: единственный не только в Казани, но и во всем Поволжье детский симфонический оркестр держался исключительно на энергии, энтузиазме и профессионализме Макухо.

Однако Фарид Юнусович придерживался другого мнения: есть, мол, уважаемый Владимир Алексеевич, более достойные кандидатуры, Вы – еще сравнительно молоды, а потому… Словом, свой отказ от руководства оркестром школы Макухо объяснил нам, оркестрантам, «свинским к себе отношением» со стороны директора.

Каникулы с восьмого на девятый класс прошли в печальном осознании того факта, что моё святилище, моя «Шамбала» – симфонический оркестр, похоже, уйдет в небытие. Вдобавок родители настояли на том, что мне не следует поступать в музыкальное училище, об учебе в котором мы с Форином мечтали. Карьера музыканта, дескать, очень непроста и неопределённа, флейта – инструмент достаточно специфический, редкий, а музыкальное образование – узкоспециализировано. Другое мое увлечение – биология – более универсально, а потому перспективнее, и пора всерьёз задумываться об учебе на биофаке в университете. Что ж, в итоге убедили…

Но Форин – молодец: он остался верен нашей с ним детской мечте и после восьмого класса решил податься в музучилище. Поступил уверенно, что совершенно неудивительно благодаря блестящей школе Акмала Хаялыча.

Начало нового учебного года в музыкальной школе было тускло и безрадостно, несмотря на насыщенную и сложную программу, намеченную Учителем. Предстояло разучить сложный флейтовый концерт Кванца – уровень училища, между прочим. Но что толку совершенствоваться в игре на инструменте, если нет ни Форина рядом, ни любимого оркестра, ни будущей перспективы музыканта. Бросить, что ли? Но нет! Я настолько любил свою флейточку, относясь к ней, как к любимой девочке, бросить которую представлялось подлым и низким предательством. И не только по отношению к ней, но и к искренне вкладывавшему в меня душу Акмалу Хаялычу. Ладно, думаю, закончить музыкалку и получить аттестат полезно: жизнь впереди длинная, мало ли что ждет на ее пути.

Новый дирижер школы отказался руководить оркестром в его полном составе – не каждый музыкальный специалист осилит такую сложную махину: смычковые, «дерево», «медь», ударные.