Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Признаюсь, я немного ревностно отношусь к флейтисткам – представительниц прекрасного пола, музицирующих на моем любимом инструменте, сейчас почему-то стало особенно много. Иногда кажется, что их даже больше, чем флейтистов-мужиков. Ничего не скажу: девушка с флейтой (и не только!) смотрится очень романтично, а физические затраты для звукоизвлечения на флейте минимальны по сравнению с другими духовыми инструментами. Конечно же, профессиональные флейтистки не уступают ни в технике, ни в музыкальной культуре, но вот звук… Звук! Всё-таки для идеального звука нужны мужские «меха». Слышал многих флейтисток, но куда их звуку до Акмалова – объемному, разливистому, певучему… Звук как голос: он либо есть, либо его нет. Согласен, и голос, и звук можно поставить, натренировать, но не создать! И именно из-за недостаточно качественного звука порой кажется, что флейта сипит, свистит, а не звучит, поёт. В оркестре это, конечно, не так заметно, но я мгновенно могу определить, есть звук у флейты или нет. Сложный инструмент, скажу я вам.

С тех пор Учитель занимался с нами с учетом требований, нами же поставленных целей: через полтора года вы, «жегетляр» (ребята), к концу восьмого класса общеобразовательной школы должны соответствовать уровню музыкального училища. Точка!

Акмал Хаялыч никогда не изменял своему «фирменному» иронично-философскому стилю преподавания, плюс татарский акцент, придававший его наставлениям неповторимый колорит.

До сих пор вспоминаю его незабываемые выражения. Ну, к примеру.

– Слушай, а какую ты вещь играешь, а? – Учитель, будто внезапно забыв, задал вопрос с каким-то недоуменным удивлением.

– Как какую? «Волшебную флейту» Моцарта.

– Хорошо, а как ты её себе представляешь?

– Ну… Это что-то неземное.

– Вот, неземное… А ты как играешь, а?

– А я – как земное.

– «Земно-о-ое»… – маэстро, немного передразнив, наконец выдал суть. – Да ты играешь, как «водастощный» труба!

Или как мы с Форином исполняли на уроке дуэт на основе известной темы из Седьмой симфонии Бетховена. Играли, как нам казалось, хорошо, даже очень. Акмал Хаялыч с неясной, загадочной полуулыбкой смотрел мимо нас, мечтательно созерцая стенку. «Не иначе как наша игра навеяла на него какие-то приятные размышления», – подумалось невзначай. Вдохновения прибавилось, а потому мы старались вовсю. Закончив исполнение, мы, в предвкушении одобрительной оценки, а следовательно, и положительных эмоций, даже игриво пихнули друг друга в бок локтями. «М-да-а… – выдержав паузу, наконец-то выдохнул Учитель. На наших щеках чуть заметно разливался румянец удовольствия. – Как вас Макухо до сих пор из оркестра не выгнал – не понимаю…» Но, честное слово, с нашей стороны никаких даже намеков на обиду. Изредка Акмал Хаялыч приходил на репетиции оркестра, сосредоточенно слушал нас, но никогда ничего не говорил.

Вскоре мы с Форином стали посещать концерты Государственного симфонического оркестра ТАССР для школьников по специальному абонементу. Выступления проходили по воскресеньям в актовом зале консерватории – тогда еще неказистом прямоугольном здании-«стекляшке», что стояло на площади Свободы. Часто дирижировал сам руководитель оркестра, незабвенный Натан Рахлин, народный артист СССР. Исполнению предшествовали рассказы о том или ином музыкальном произведении. Рассказывал, причем очень интересно и увлекательно, лектор – известный в Казани музыкальный критик по фамилии Кантор. Слушая музыку с видом знатоков, мы воспринимали оркестрантов филармонии как своих старших, почти коллег. А однажды Акмал Хаялыч, договорившись с главным дирижером оперного театра Илмаром Лапиньшем и инспектором Рыжиковым, пригласил нас на спектакль… в оркестровую яму. Никогда не забуду то колоссальное впечатление от прикосновения к таинству рождения Музыки в самом ее святилище. К тому же было очень приятно, что оркестранты, преподававшие в нашей музыкальной школе, уважительно поприветствовали нас с Форином.

Наверное, поэтому моё сочинение на тему «Кем я хочу быть» было признано лучшим в классе, удостоившись прочтения нашей замечательной учительницей русского и литературы Людмилой Ивановной Веселовой на уроке вслух. Мои некогда категорично настроенные к музицированию одноклассники, немного повзрослев и посерьезнев, воспринимали наше с Форином увлечение уже достаточно нейтрально, даже с некоторым интересом.

Забегая вперед, поведаю: музыкантом я так и не стал… Впрочем, не совсем так. Настоящим музыкантом я, пожалуй, был именно тогда – где-то в седьмом-восьмом классе, поскольку занимался и играл с упоением, самозабвенно, не сомневаясь в том, что музыка – моё будущее. И весьма скромный достигнутый мною на тот момент профессиональный уровень тут, по большому счету, ни при чем. Ведь помимо призвания, музыкант – это еще и строй мысли, состояние души.

К тому же где-то в восьмом классе я начал сочинять музыку. И не просто сочинять, а писать оркестровые партитуры, поскольку прекрасно изучил возможности и диапазоны каждого инструмента симфонического оркестра, что называется, изнутри. Как тут не вспомнить очень любимый мною персонаж – музыканта-неудачника, всю жизнь сочинявшего первую страничку то ли кантаты, то ли оратории «Все люди – братья» Андрея Григорьевича Сарафанова, блистательно исполненный Евгением Леоновым в фильме «Старший сын» по одноименной пьесе Александра Вампилова. Вот и я тогда нисколько не сомневался, что кантаты с ораториями и симфонии с увертюрами – всё впереди, а я на верном к ним пути. Улыбаюсь, перелистывая сегодня тот детский партитурный примитив. Тем не менее искренне дивлюсь: неужели это действительно мною, четырнадцатилетним пацаном, написано?

В те годы, в основном у девчонок, были популярны тетради-анкеты. Их давали друг другу, чтоб оставить на память дружеские приветствия, пожелания и ответы на вопросы, типа: «Твой любимый цвет (город, артист, певец, время года, цветок, предмет в школе и так далее)?», «Кого ты любишь (в этом разделе ответами, как правило, служили сплошные инициалы)?» и другие. Словом, этакий неотъемлемый трогательный атрибут того нежного романтического возраста. В завершение «анкеты» часто писали так: «Ставлю точку и целую в щечку».

Мне тоже нередко предлагали черкнуть на память нечто подобное – да на здоровье. На вопрос «твоя мечта» отвечал необычно: «Сыграть в составе оркестра партию первой флейты музыки к балету Чайковского „Щелкунчик“». А ответ на вопрос «твой любимый ансамбль (или группа)» и вовсе повергал в искреннее изумление моих сверстников: «Государственный симфонический оркестр ТАССР».

* * *

Вопрос про «любимые ансамбли», конечно же, подразумевал совсем другие ответы. Несложно догадаться, что указывались почти исключительно зарубежные «коллективы». Считалось престижным разбираться в популярных западных группах и исполнителях. Это было своего рода, признаком хорошего тона, показателем твоего общего преуспевания по жизни. Обсуждение новых модных альбомов и шлягеров происходило обычно с немного уставшим видом всезнающих специалистов. Напевать или просто цитировать тексты песен или, на