Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

«кондиции» и перспективы и решил приготовить для нас сюрприз. Буквально через пару недель на казанском телевидении должна была состояться запись выступлений учеников нашей музыкалки, а в завершение предстоящей телепередачи – главная «изюминка» школы: «Марш Салиха Сайдашева» в исполнении детского оркестра. На тот момент из «дерева» там был только один кларнет – а тут еще сразу две флейты! Медно-духовая группа (на музыкальном сленге «медь») была в полном составе, даже туба! Правда, валторны заменяли баритоны, хотя они не входят в состав инструментов симфонического оркестра.

Мы обалдело оглядывали присутствующих – кое-кто из них нам был мельком знаком. Сперва мелко затрясло меня, потом – Форина. Прошли на указанные нам места – разложенные пюпитры уже нас ожидали. Акмал Хаялыч последовал за нами и, улыбнувшись, стал собирать свою флейту. Усевшись рядом, Маэстро достал ноты флейтовых партий… Мат-т-тушки мои-и! В глазах зарябило от обилия нотных знаков (у музыкантов это называется «черным-черно»). Да, подумал я: флейтистов ты, дорогой Салих-абый, явно не «пожалел»!

Макухо поднял дирижерскую палочку, все дружно подняли инструменты и замерли, приготовившись к исполнению. Сердце у меня выпрыгивало из горла. Кроме смеха: прочитать с листа сложнейшее нотное письмо, впервые оказавшись хоть и в детском, но в самом настоящем симфоническом оркестре, при этом имея за плечами всего двухмесячный стаж музицирования на инструменте – это, братцы мои, слишком!

Грянули первые звуки марша. Мы с Форином исполнили две первые ноты, после чего не то что играть – глазами не успевали отслеживать по нотам место, где играют. Зато Акмал Хаялыч рядом словно соловьем заливался. Господи, как же классно он играл! Вот и средняя часть марша – моё любимое «трио». М-да-а… Я оглянулся вокруг себя и глубоко-глубоко вздохнул. С одной стороны, сокровенная мечта вроде бы сбылась: я сижу в самом что ни на есть настоящем оркестре, который играет самый настоящий «Марш Сайдашева». Но с другой стороны, бледный, испуганный, с колотящимся сердцем, именно сижу – с таким же успехом, наверное, могла сидеть за пюпитром и дрессированная обезьяна с флейтой в лапах. Заключительная тема марша, финал и, наконец, последние громкие мажорные аккорды – Макухо в такт им резко взмахнул руками, после чего также резко их опустил. Марш сыгран.

Потрясение и глубокое разочарование одновременно: ох, ребята, похоже, не играть нам с Форином в оркестре… А если и играть, то лет через сто, не раньше. «Ну что, флейтисты, не играем?» – весело спросил Макухо. Мы кисло улыбнулись, пожав плечами: да и что тут скажешь? В тот момент до меня, понятное дело, не доходил мудрый замысел Акмала Хаялыча и Владимира Алексеевича: сразу поднять перед нами планку на максимальную высоту.

В тот вечер дома я был непривычно мрачен и задумчив. «Что случилось?» – допытывалась мама. Я, глубоко вздохнув, поведал ей, что, похоже, мечта сыграть в оркестре так и останется недосягаемой. «Фу-у, какая ерунда. Я-то думала, действительно что-то случилось, – с облегчением промолвила она. – Сыграешь! Я тебе говорю!» Я кисло улыбнулся в ответ, дескать, посмотрим.

Акмал Хаялыч продолжал действовать. Он переработал партии и первой, и второй флейт, заметно их облегчив: убрал многие мелизмы, кое-где увеличил длительности нот, понизил регистр (у флейты в первой и второй октавах аппликатура – система перекрытия духовых клапанов, в зависимости от высоты ноты – почти совпадает, а в третьей существенно меняется). Одним словом, адаптировал нотный текст для «чайников». Меня Акмал Хаялыч назначил первой флейтой.

Как говаривал незабвенный кукурузовод Никита Сергеевич Хрущев: «Цели наши ясны, задачи определены, за работу, товарищи!» Мы отодвинули программу и две недели на занятиях «долбили» один только марш. Утром я вскакивал с кровати и, схватив флейту, сразу – к Сайдашеву, придя из школы – к Сайдашеву, сделав «домашку» – к Сайдашеву, перед отбоем – снова к Сайдашеву. В том же ритме жил и Форин. Результат не преминул сказаться: через две недели облегченные партии марша отскакивали у нас от зубов. Акмал Хаялыч и Макухо были довольны.

Справедливости ради стоит отметить, что кларнетист (по-моему, его звали Ильяс), хоть и учился играть на инструменте уже третий или четвертый год, но свою партию марша целиком тоже не проигрывал: где-то тянул звук, где-то попросту «филонил». В грядущей телепередаче ему вдобавок отводился целый номер – мы с Форином до такой чести, на тот момент, еще не доросли. Макухо попросил и Акмала Хаялыча, и преподавателя кларнета Владимира Пашина подойти на телестудию для звуковой записи марша. Для записи «картинки» вполне хватало и нас, «чайников». Духовики-«медники» были старше нас и в «дублерах», к счастью, не нуждались.

Запись телепередачи длилась целый день (воскресенье). В ожидании своей очереди мы носились по длиннющим коридорам телестудии, как угорелые. Но вот нас пригласили в самое большое помещение студии – все мигом посерьезнели. Исполнению марша предшествовал небольшой рассказ диктора (на татарском языке) про наш оркестр. Тишина! Загорелись красные глазки телекамер (снимали с трех разных позиций) – «поехали»! Записали только с четвертого дубля. В перерыве между сеансами записей кларнетист Владимир Пашин удивленно кивнул, показывая на нас с Форином: «Слушай, Акмал, а ведь твои ребятки абсолютно вовремя вступают!» Акмал Хаялыч удовлетворенно хмыкнул, мол, а ты как думал (они оба работали в оркестре оперного театра). Пашин, улыбнувшись, добавил: «Конкуре-е-енты!»

И уже следующим воскресным вечером передача вышла в эфир по республиканскому телевидению. Чтоб придать торжественность столь знаменательному событию, мои родители пригласили гостей – друзей семьи, в том числе супругов Тульчинских, не так давно осчастлививших меня «Щелкунчиком» (эти пластинки «живы» до сих пор). Мой оркестровый дебют был «увековечен» с помощью ныне допотопной бобинной магнитофонной приставки «Нота–303». Правда, записывали через микрофон – качество записи, сами представляете. Но тем не менее…

Гости не скупились на комплименты, а я светился от радости и гордости. Это – я, а это – МОЙ оркестр! Да еще в телевизоре! Давно ли я, вцепившись в косяк двери актового зала музыкалки, впервые наблюдал за репетицией оркестра Макухо и отчаянно завидовал юным оркестрантам. И вот, страшно представить: я – не кто-нибудь, а первая флейта этого оркестра! Именно в тот момент ясно понял, кем хочу стать – музыкантом! Артистом симфонического оркестра.

* * *

Форин в этом вопросе для себя тоже определился: «Решено! Мы оба станем профессиональными флейтистами!». Объявили об этом Акмалу Хаялычу – было видно, насколько ему приятно это слышать. Он, кстати, не скрывал, что у нас обоих есть для этого все данные – и музыкальные, и физические. Игра на духовом инструменте, помимо наличия музыкальных способностей, хорошей памяти и некоторого артистизма (без