Великий разлом - Кристина Энрикез
Закончив осмотр, врач повернулся к ним и спросил:
– Давно этот кашель?
– Две недели, – ответила мама.
Врач кивнул, словно ожидал это услышать.
– У нее развилась пневмония, – сообщил он. – Не могу сказать, каким образом.
– Пневмония?
– Хорошая новость в том, что она выжила. Самая тяжелая инфекционная стадия уже прошла. Плохая новость в том, что у нее, боюсь, скопилась жидкость в легких. Это нельзя так оставлять. Процент смертности в таких случаях довольно высок. – Люсиль ахнула, но врач продолжил: – Ей требуется операция. Это называется резекция ребер, чтобы удалить лишнюю жидкость.
– Операция? Когда?
– Ее состояние, вероятно, будет стабильным ближайшие недели. Но чем дольше будет скапливаться жидкость, тем хуже ей будет. В конечном счете это вызовет защемление легкого, что почти наверняка приведет к коллапсу.
Врач встал, давая понять, что сказал все, что считал нужным.
– А сейчас вы не можете это сделать? – спросила Люсиль, вскакивая вслед за врачом.
– Операцию?
– Да. Я бы сразу вам заплатила.
– Стоимость данной операции составляет пятнадцать фунтов.
Ада увидела, как вытянулось лицо мамы при этих словах.
– Вы, разумеется, можете отвезти ее в общую больницу. Поскольку она уже не заразна, ее, скорее всего, примут.
– Но вы можете сами это сделать?
– Да, но…
– Тогда я бы предпочла, чтобы вы сделали это здесь.
– За последние годы в больнице провели множество улучшений. Там совершенно безопасно.
Но Ада знала, что мама не доверяла больнице, так же как не доверяла банку и любому другому учреждению, кроме школы и церкви. Для нее больница, переполненная хворыми, была просто-напросто местом, куда люди отправлялись умирать.
– Пятнадцать фунтов? – переспросила мама.
– Да. И оплата проезда, разумеется.
После того как врач ушел, Ада присела у кровати Миллисент и стала мягко гладить ее по спине. Она думала, что сестра заснула, но через несколько минут Миллисент прошептала:
– Я боюсь.
Ада стала гладить ее медленней.
– Не бойся, – успокоила она.
– Она идет за мной.
Ада без пояснений поняла, что имела в виду Миллисент. И сжала ей руку.
– Она еще далеко, – с трудом сглотнула Ада. И сказала мягко: – Она еще долго к тебе не придет.
Миллисент ничего не ответила, и, поскольку Ада все равно стояла на коленях, она начала молиться про себя. Но в середине молитвы услышала странный сдавленный звук через открытое окно. Мама, проводив врача до экипажа, не вернулась в дом и теперь, как догадалась Ада, стояла за домом, думая, что ее никто не слышит, и плакала. За все свои шестнадцать лет Ада ни разу не слышала, чтобы мама плакала, но теперь, стоя на коленях, не сомневалась, что слух ее не подводит.
Следующим же утром Ада собрала свои вещи и поднялась на корабль.
| | | | | |
Ада шла по улице, высматривая в витринах объявления о найме, и увидела посреди дороги людей, сбившихся в кучу точно пчелы, оживленно обсуждая что-то и показывая на землю. Если бы с ней была Миллисент, она бы потянула Аду за локоть, побуждая не задерживаться и не совать нос туда, куда не просят, но Миллисент всегда старалась держаться подальше от неприятностей, тогда как Ада, по словам мамы, была полной противоположностью. «Вечно тебя тянет куда-то», – часто говорила мама.
Ада подошла к краю толпы и встала на цыпочки, стараясь что-нибудь разглядеть. Вокруг стояло около дюжины человек, они переговаривались и показывали пальцами, а в самом центре Ада увидела молодого человека, неподвижно лежавшего на земле с закрытыми глазами и в шляпе, частично съехавшей с головы.
– Что случилось? – спросила она.
Никто ей не ответил.
Помимо шляпы, на молодом человеке была испачканная синяя рабочая рубаха и штаны цвета хаки в засохшей грязи.
– Он умер? – спросила Ада, но ей снова никто не ответил. Затем она увидела, как мужчина дернулся. Она оглядела людей, стоявших над ним, мужчин и женщин с темными и светлыми лицами, и все они кричали и махали руками, но ничего не делали, чтобы помочь. Недолго думая, Ада протолкалась сквозь толпу и опустилась на колени рядом с несчастным.
Какая-то женщина ахнула.
– Не трогай его! – крикнул мужчина. – Он как пес шелудивый!
Ада увидела, как вздымалась и опадала грудь лежавшего. Руками он держался за бок. Оливковая кожа лоснилась то ли от дождя, то ли от пота.
Ада перегнулась через мешок, лежавший у нее на коленях, и сказала ему:
– Все в порядке.
Люди в толпе продолжали гомонить: «Брось его! Дура ты!» – только Ада их не слушала. Она сидела, склонившись над человеком, и смотрела ему в лицо. А затем тихонько запела знакомый церковный гимн. Мама часто напоминала Аде с Миллисент не петь на людях, разве что в церкви. «Только Бог и простит наши голоса», – смеясь, говорила она. Но от пения в церкви Аде всегда становилось лучше, и она подумала, раз этот человек мучается, возможно, ему хоть немножко полегчает, если она ему споет. Когда он разжал руки, она обрадовалась, что была права. Она взглянула ему на грудь. Он едва дышал.
Ада присела на пятки и обвела взглядом лица собравшихся.
– Ему нужен врач, – сказала она.
Несколько человек закивали, но никто не сдвинулся с места.
– Нам надо отнести его в больницу, – продолжала она.
– Тут неподалеку полевой госпиталь, – выкрикнул кто-то.
– Нет, если у него тропическая малярия, ему нужна больница в Анконе, – сказал еще кто-то.
– А далеко Анкон? – спросила Ада, не вставая.
Человек с подтяжками, стоявший в первом ряду, ответил:
– Пешком далече. На санитарный поезд ему надо. Они регулярно ходят, но сам я не знаю, когда следующий будет.
На каждом слове он моргал.
Ада сказала:
– Санитарный поезд… он подходит к здешней станции?
– Да.
До станции было всего два квартала.
– Окей, тогда идемте.
Человек с подтяжками перестал моргать и распахнул глаза, как две луны.
– Я к нему не притронусь, нет уж.
– Но вы сами сказали. Мы должны посадить его в санитарный поезд.
Человек покачал головой:
– У него лихорадка, как я погляжу.
В расстроенных чувствах, не вставая с колен, Ада оглядела толпу и, отметив двух самых сильных с виду мужчин, обратилась к ним:
– Ну-ка, помогите мне поднять его.
Этими двумя были Альберт Лоуренс из Порт-о-Пренса и Уэсли Барбье из Форт-Либерте. Хотя они оба приехали с Гаити, до этого дня они
