Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Уверенным шагом Велеб направился в сторону печи. Тихо охнула под личиной старуха, иные из сидящих встрепенулись от неожиданности.
В том углу было совсем темно, и Велеб вынул из светца лучину. Приблизился и осмотрел печь. По старинному обычаю она была сложена почти насухо, лишь верхние камни, что поменьше, слегка скреплены глиной. Земляной пол перед печью был чисто выметен от золы, угольков и щепы.
Велеб заглянул в угол за печь, где застыла кромешная тьма. И в этой тьме что-то смутно серело. Он протянул руку и пошарил. Ладонь наткнулась на что-то живое: при его касании оно вздрогнуло. Велеб поднес лучину поближе, посветил. За печью сидел кто-то, небольшого роста, скорчившись и свернувшись, как еж.
– Вылезай! – приказал Велеб, потом осторожно взялся ладонью за худенькое плечико и потянул наружу. – Выйди, покажись, красота ненаглядная.
Запечный сиделец вяло сопротивлялся, но все же уступил. Выбравшись, как животное, на четвереньках из угла, позволил Велебу поднять себя на ноги. Старуха в личине уже стояла рядом; она молчала, но руки ее, стиснутые на вершине посоха, оказались весьма красноречивы. Кое-кто из дев под покрывалом хотел было встать и подойти, но старуха властно махнула на них, и они замерли.
Велеб поднял лучину, пытаясь рассмотреть свою находку. Это несомненно девка, а не парень; юная, а не старуха. Но сверх этого о ней ничего сказать было нельзя. Облекала ее лишь серая рубаха из грубого льна, чуть ли не из очесов, из которых делают мешки под зерно, – да и та драная, вымазанная углем, золой, куриным пометом и еще какой-то вонючей дрянью. Платком служила такая же грязная, драная, засаленная тряпка – печная ветошка, – повязанная так, что прикрывала сверху лоб и брови, а снизу рот, едва оставляя на виду нос. Видела ли она сама что-то – неизвестно. Из-под тряпки на спину свисала коса – спутанная, обсыпанная золой, набитая сухой травой, какими-то стеблями и куриными перьями. Измазанные золой тонкие руки безвольно висели. Из-под подола рубахи, слишком широкой и длинной, не по росту, едва видны были такие же грязные босые ноги.
Кикимора, а не девка. Тронуть противно.
Взяв руку запечной жительницы, Велеб склонился к ней, осторожно пощупал ладонь и пальцы. Очень грязная, ладонь тем не менее была довольно узкой, с нежной кожей; мозоли от прядения и шитья с пальцев сошли за весну и лето, пока дожидаются нового льна, а какой-то более тяжелой работы обладательница этих рук не делает.
– Вот эту беру! – не выпуская руки, Велеб повернулся к старухе.
По скамьям пролетел вздох-вскрик нескольких голосов.
– Ты сказился! – охнула бабка. – Дурной, что ли? Это ж холопка запечная! Какая она невеста! Только и годна, что золу выгребать да в ней и греться!
– Мне сгодится. Обещала любую отдать – я эту выбираю.
– Не срамись перед людьми! Да тебя засмеют, коли такое чучело, замарашку, приведешь! Выбери другую! – Старуха махнула посохом в сторону скамей. – Так и быть, подскажу тебе, какие из моих дочерей помоложе, раз уж ты такой бестолковый! Жаль мне тебя, помогу уж.
– Благо тебе буди, мати, но я эту беру! – Велеб приподнял руку замарашки.
Вытащил из-за пояса шапку и бросил на пол перед собой.
Замарашка впервые шевельнулась по доброй воле – чуть подняла лицо и взглянула на бабку.
– Ну… – с сомнением произнесла та, – коли такой упрямый… я ж тебе добра желаю… коли твердо решил… будь по-твоему. После на меня не пеняй.
Замарашка согнулась, подобрала с пола шапку и подала Велебу. Он наклонился, сдвинул вниз вонючую тряпку и не спеша, со значением поцеловал невесту. От тряпки шла вонь гари и стряпни, однако губы замарашки под ней оказались нежными и мягкими. В ответ не шелохнулись.
– Теперь, мати, – вновь обратился к старухе Велеб, – отдай мне ее душу.
– Ишь чего захотел! – изумленная такой наглостью старуха взмахнула руками. – Душу тебе! Может, еще жар-птицу и яблок молодильных?
– Ну а зачем мне невеста без души? Этак можно было не ходить далеко, а из соломы себе свить лелёшку. Но я не из таких, кто нарядит пенек да пролюбуется денек, мне настоящая невеста нужна. У тебя она жила, ты ее душой владела. Теперь она моя – отдавай.
– Возьми! – язвительно предложила старуха, не разнимая сложенных на посохе рук. – Возьми, коли такой хитрой!
В голосе ее впервые прорвалось искреннее чувство. И это чувство было – досада.
Велеб еще раз оглядел печь, ощупал стенку, выбрал непрочно сидящий камень. Вынул поясной нож – сам сковал пять лет назад, еще в Перыни. Бережно, чтоб не обидеть печь – родительницу родовой души, – подцепил и ковырнул глиняную обмазку.
– Яронега, Благожитова дочь, полезай в камень! – приказал Велеб.
Старуха сердито выдохнула. Трижды повторив заклинание, Велеб вынул округлый валун размером со свой кулак. Подобрал кусочки осыпавшейся глиняной обмазки, завернул в ветошку, в которой раньше был хлеб, убрал всю добычу в котомку.
– Вот теперь она моя, – Велеб снова взял замарашку за руку. – Благо тебе буди, мати, за привет, за ласку, но пора нам восвояси.
– Погоди! – Старуха протянула к нему руку. – Как же я гостя без угощения отпущу? Позоришь меня, старую. Скажут люди, до седых волос бабка дожила, а обхождения не знает…
– Не позазри, мати, но некогда мне гостить! – Велеб мотнул головой. – До зари вечерней воротиться надо, а путь еще неблизкий.
Старуха помолчала, сквозь прорези личины вглядываясь в упрямого гостя. Ясно, что уговоры бесполезны: судя по его уверенной повадке, он знает, что и почему здесь творится и как ему надлежит поступать.
– Ученый ты, вижу, – пробормотала она.
– Так я, мати, семь лет в Перыни обучался, у самых мудрых мужей земли словенской.
– Оно и видно… Так ступай, – с досадой и отчасти с угрозой приказала старуха.
Мимо хозяйки с ее посохом, мимо застывших в изумлении белых дев на скамьях Велеб повел замарашку к выходу. Второй рукой она придерживала длинный подол, волочившийся по полу, чтобы не наступать на него.
* * *
Давешний человек-волк так и сидел на земле за воротами. При скрипе створок вскочил.
– Ты здесь! – воскликнул Велеб, надевая шапку. – Доведешь назад в белый свет?
Тот замычал, выражая согласие, и закивал. Однажды подчинившись, вожатый того света обязан был проводить гостя в обе стороны.
По пути Велеб не раз оглядывался на свою добычу: любопытно было, какова она окажется при дневном свете. Лица под печной ветошкой он почти не видел, но трогать ее не пора еще: здесь тоже свой порядок имеется. Но по упругой походке было видно, что дева молодая,
