Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Имам-хатиб слободской мечети, стоя на молельном коврике, читал молитву ракат за ракатом. Но святой имам никак не мог сосредоточиться на словах молитвы, мысли бренного мира проникали в его голову. Наконец, старик вздохнул и поднялся с колен. Ему пора было отправляться в дом великого аги для проведения церемонии никаха. Имам-хатиб часто навещал этот дом, по просьбе великого аги он обучал Корану его старшую жену – Мариам. Женщине нелегко давалось мусульманское учение, должно быть, всё то, что засело в ней с детства, невозможно было искоренить до конца. Имам-хатиб однажды присутствовал при неприятной ситуации, когда со старшей супругой великого аги случился обморок, прямо во время бракосочетания мурзы Хусаина со второй женой – девушкой из рода Мансур. Теперь предстояло третье бракосочетание великого аги, и, по тайным слухам, которые дошли до ушей имама, его духовная ученица противилась этому браку. Старик ещё раз вздохнул и отправился распорядиться подать одежды для торжественной церемонии. Уже совсем скоро великий ага должен был прислать повозку за благочестивым имамом. Старик облачился в белоснежные одежды и подумал, что следует непременно навестить госпожу Мариам и примирить её душу с жестокой действительностью.
Мариам гляделась в зеркало. Она всё утро не отходила от венецианского стекла, глядела и видела перед собой ещё молодую женщину, очень чувственную и красивую с копной золотистых волос и фиалковыми глазами. Эта женщина была так прекрасна и так несчастна. Служанки подносили ей одежды за одеждами, но она всё отвергала. Наконец, повернула своё заплаканное лицо, на котором, казалось, жили только огромные глаза, и тихо произнесла:
– А где мои одежды, которые шила рабыня из Флоренции?
Прислужницы переглянулись, но не стали возражать, отправились за кожаным сундуком. Распахнув крышку, достали бархатные платья итальянского покроя. Мариам оживилась, она опустилась на колени, поглаживала тяжёлый бархат, жёсткий корсаж, расшитый жемчужинами:
– Я надену сегодня это платье.
Рабыни испуганно переглянулись:
– Как можно, госпожа, здесь не принято носить платья неверных!
– Какая разница, что я надену, всё скроет этот уродливый мешок! – Мариам с презрением указала на зелёную чадру. – Ну что застыли? – Она хлопнула в ладони: – Подавайте платье или я опоздаю на церемонию, где меня ожидает муж.
Ровный голос, каким произнесла эту фразу генуэзка, несколько успокоил служанок, ведь они ожидали привычных слёз и истерик. К чему отговаривать госпожу, если она желает надеть христианское платье, пусть наденет его. Всё покроет восточная чадра, и никто ничего не заметит. Тяжёлый бархат окутал женское тело, непривычно затягивая его в корсет, но Мариам улыбалась этому забытому ощущению. Она любовалась знатной даме, которая явилась в венецианском зеркале, её полуобнажённым, золотистым плечам, манерам и осанке. То была далеко не рабыня, а повелительница мужчин, то была не Мариам, а Мария Дория. Женщина высоко вскинула голову, но не успела насладиться гордым и независимым видом своим, как ей на голову опустилась чадра. Она усмехнулась своему отражению сквозь чёрную сетку чадры: «Вот ныне моя сущность: внутри я свободная женщина, рождённая на просторах Республики Святого Марка, а снаружи рабыня мужчины, которому даже не нужна. Я наскучила ему быстрее всякого коня или любимой сабли, я – пустая оболочка ореха, ядром которого он давно полакомился, а скорлупу оставил рядом из жалости!»
– Госпожа, пора.
Эти два слова ударили её хлёстче нагайки. Она выпрямилась под невидимым ударом и шагнула навстречу своему мучительному позору.
Ранним утром госпожа Мариам подняла прислужниц и заявила, что желает отправиться на прогулку. Удивлённые рабыни, по требованию госпожи, нарядили её в то же самое платье, в котором Мариам присутствовала на бракосочетании своего супруга. Перед самым выходом госпожа пожелала увидеть дочерей, но девочки ещё спали. Она сама прошла в их комнату и опустилась на колени у ложа дочерей. Женщина просидела так в полной тишине несколько минут и вышла из спальни малышек с бледным безжизненным лицом. Но мало кто обратил на это внимание.
Пока повозка катила к гряде гор, маячившей впереди, госпожа погрузилась в свои думы. Но когда служанки стали подыскивать поляну, госпожа, словно очнулась, приказала:
– Хочу взобраться на яйлы![234]
– Но там ничего нет, кроме отар овец, – пытались отговорить госпожу служанки.
Но она строго глянула на них, и те замолчали. В разговор вмешался возница. Подобострастно поклонился госпоже и доложил, что повозка в горы не пройдёт, можно дойти только тропами.
– Хорошо, мы пойдём пешком, – приказала Мариам.
Служанки тихонько переговаривались меж собой, охали, когда острые камешки впивались в мягкую подошву их туфель, но продолжали брести по тропинке вслед за госпожой. А у той, казалось, открылось второе дыхание. Мариам остановилась лишь на плато, продуваемом сильным, но тёплым ветром. Скинула чадру и, смеясь, распустила волосы. Золотистые локоны падали по округлым плечам, прямой спине, струились по изящным линиям рук. Служанки любовались своей красивой госпожой и покачивали головами: «Господин ещё вернётся к своей старшей жене, разве можно забыть такую женщину!»
Прислужницы разложили покрывала, достали из перемётных сум закупоренные кувшины с напитками, тонкие пиалы и сладости. Вольный воздух гор наполнил их души весельем, и они оживлённо переговаривались меж собой, смеялись удачным шуткам. Кто-то тихо запел, а другие подхватили знакомый напев. Мариам брела по каменистой почве, срывала цветы. Цветок за цветком и вот уже целая душистая охапка прижата к груди, ласкает прохладными лепестками нежную кожу. Мариам остановилась на краю плато, там, где обрыв был особо крут. Глянула вниз. Вот она и пришла туда, куда стремилась со вчерашнего дня. С того самого момента, когда по приказу мужа ввела в его покои юную Зухру.
– Позвольте мне уйти, мой господин, – еле слышно прошептала она тогда и отвела глаза от Хусаина, притянувшего к себе хрупкую девушку.
Молодожёны даже не слышали её, заворожённо глядели в глаза друг друга. Два взгляда: тёмно-синий и зелёный скрестились в один. Мариам дрожала от нанесённого её любви удара, забытая всеми, шагнула к дверям и уже на пороге увидела, как слились два тела в одном объятии, в одном поцелуе…
Видение это так явственно встало сейчас перед глазами молодой женщины, и боль обиды и ревности, терзавшая её сердце многие годы, стала невыносимой.
– Я избавлюсь от этого навсегда, – прошептала она, – навсегда…
И шагнула вниз, ещё услышав дикий вскрик служанки.
Мурза Хусаин пробудился позже обычного, в задумчивости взглянул на спавшую рядом девушку. Он
