Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– А где твоя звезда, прекрасная Зухра? – пытаясь растормошить её, смеясь, спросила одна из подружек.
– Я её не вижу, – последовал робкий ответ.
Хусаин вздрогнул, едва заслышал нежный серебряный голосок, который задевал самые сокровенные струны его сердца.
– Если ты не можешь показать своей звезды, так спой о ней! – хором закричали девушки.
Они окружили подругу, обнимали и уговаривали её, и та, наконец, согласилась. Девушки вбежали в беседку, отшучиваясь, расселись по местам. А Зухра опустилась на коврик, постеленный посреди беседки, домбра уже ожидала её на скамье. Тронутые рукой струны печально простонали. А тонкие гибкие пальцы вдруг обернулись птицами и полетели над струнами, неуловимыми движениями подхватывая их. Звуки летели над беседкой, над садом, взмывали высоко в небо. Словно не земная девушка, а мифическая Зухра сама сошла с небес и принялась извлекать звуки, которые складывались в песню. И замерли все, подчиняясь магии чудного голоса: и те, кто сидел в беседке, и те, кто прятался напротив неё.
Хусаин не мог оторвать взгляда от поющей девушки. Он ласкал глазами её лицо, наслаждался чистым цветом изумрудных глаз, изгибами стройного девичьего тела. Он растворялся в её голосе, в ощущениях ещё непознанного счастья, в блаженстве, которого алкала его плоть. Сегодня, именно сегодня, он отложил все свои дела и примчался сюда, как измученный путник, который мечтал припасть к прохладному роднику. Он оставил позади кровь жертв и грязь предательства и принёс сюда свою раненую душу, чтобы эта хрупкая девушка своим пением излечила его. Хусаин закрыл глаза, он был околдован чарующей мелодией. Ах, как хотелось ему окунуться в водопад каштановых локонов, как хотелось коснуться невинных губ и выпить звуки песни, выпить так, чтобы и его душа научилась петь и летать к далёким звёздам.
Он и не заметил, как закончилась песня, а на дорожке появился ворчавший евнух-старик и стал звать девушек в дом. Фонари в беседке гасли один за другим. Девушки ушли. Нурсолтан не успела удержать Мариам, как та рванулась из её рук. Женщина не обращала внимания на ветки, хлеставшие по нежному лицу, торопливо выбежала на дорожку.
– Хусаин, любимый! – Она повисла на руке мужа, вцепилась за парчовый рукав камзола.
– Мариам? – Строгий голос мужчины охладил пыл генуэзки, она отпустила его рукав и виновато заглянула в лицо мужа.
– Хусаин, я так давно не видела тебя, я очень соскучилась, – умоляюще зашептала она. – Я так рада, что ты сумел вырваться из Салачика, пойдём в мои покои, прошу тебя.
Он отодвинул её от себя, словно не желал в эту минуту терпеть прикосновения жены.
– Что ты делаешь в саду в столь поздний час? – Хусаин говорил со старшей женой голосом великого аги.
Нурсолтан отметила холодную отчуждённость брата. Мариам вся сникла, словно побитая собака, и задрожала под грозным взглядом мужа. Валиде не вынесла вида страданий молодой женщины и шагнула из своего убежища. Она прижала к себе невестку, которую била нервная дрожь, и тихо произнесла:
– Прошу тебя, Мариам, пойдём в дом.
Темнота ночи не позволила мурзе Хусаину сразу разглядеть женщину, которая выступила вслед за женой из кустов. Он нетерпеливо вглядывался в закутанную в чадру фигуру.
– Кто ты? – резко спросил он и уже поднял решительную руку хозяина, готовую содрать чадру с незнакомки.
– Это я, Хусаин, – понимая, что пути к отступлению нет, обречённо произнесла Нурсолтан.
Она откинула сетку чадры. Но только для того, чтобы встретиться с искажённым брезгливым презрением лицом брата.
– Как ты смела подойти к моей жене?! Мариам! – Он дёрнул ничего не понимавшую жену на себя. – Сейчас же иди в дом! И не смей касаться этой женщины!
Голос Хусаина был искажён такой яростью, что Мариам, не разбирая дороги, бросилась бежать к дому.
Нурсолтан выпрямилась под взглядом пылающего гневом мужчины. Впервые за этот день она не желала терпеть никаких оскорблений, которых не заслуживала.
– Вы отправили меня в свой дом, великий ага, – негромким, но не предвещающим ничего хорошего, голосом, произнесла она, – для того, чтобы я жила в нём на положении пленницы? Чтобы не смела приближаться к вашим жёнам и наложницам, дабы не заразить их своим развращающим влиянием? Именно так я должна понимать ваши слова, мурза Хусаин?
Она качнулась к нему, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, причиняя нестерпимую боль:
– Вы забыли, великий ага, что я пока ещё крымская валиде! И если вы пожелали в одночасье обвинить меня, выслушав клевету, произнесённую слугой калга-солтана, то вы, отнюдь, не главный судья ханства. Пусть сам повелитель решает, виновна я или нет! Я готова выступить даже перед лицом казы-аскера[233], даже перед его судом, но от вас не желаю слышать ни одного слова обвинения, великий ага!
Она метнулась к смутно белевшей дорожке, но мурза Хусаин нагнал её, задержал за руку.
– Нурсолтан, – он еле вытолкнул слова из своего горла, – вы не должны причинять боль Менгли… ваше признание убьёт его…
– Вы глупец, Хусаин! – Она вырвала ладонь из горячей руки брата. – Мне давно следовало рассказать повелителю о домоганиях его наследника, и тогда сегодня я была бы избавлена от оскорблений, какие перенесла от родного брата.
– Но сегодня эта история может получить иное развитие, госпожа валиде! – вскричал Хусаин ей вслед.
Нурсолтан задержалась, не оборачиваясь. Она чувствовала тяжёлое дыхание брата за спиной.
– Мне донесли из Акмесджита: солтан Мухаммад отправился к султану Баязету молить о защите от произвола отца. Великий турок любит Мухаммада, он поверит его словам, и все обвинения хана Менгли разобьются о стену непонимания султана. Повелителю придётся смириться с тем, что наследник, как и прежде, будет править в Акмесджите и будет надёжно защищён от гнева отца самим султаном. Подумайте, Нурсолтан, как тяжело будет хану делить власть с сыном, который домогался его жены. Одно дело – государственная измена, и совсем другое то, что произошло между вами и солтаном Мухаммадом! Этой измене нет названия!
Валиде резко обернулась, она едва не столкнулась грудью с Хусаином:
– Но не было никакой измены, великий ага! Этот мальчишка однажды выкрал меня на дороге, чтобы показать мне свою власть и мужскую состоятельность. Он два дня продержал нас, меня и мою прислужницу, в крепости Яш-Дага, где так и не смог добиться моей взаимности. А
