Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Я, госпожа, там буду, – он кивнул в сторону края поля. – Кликните меня потом…
Молодец ушел, три женщины остались близ могилы. Эльга и Предслава отошли в сторону, Убава подковыляла к насыпи вплотную. Дочь Вещего хоронили по обычаю руси – в подземном срубе, и Убава помогала убирать этот посмертный дом и руководила поминальными действами. Она вернулась туда, где все хорошо знала.
Вы завейте, ветерочики,
Из тиха до потихонечку,
Из легка да полегонечку… —
начала Убава.
Сперва голос ее был так тих, что Эльга и Предслава едва разбирали слова, но с каждой строкой тонкий голос старухи набирал силу и пронзительность. За многие десятилетия погребальные плачи и призывы так крепко вросли в ее душу, что она не забыла бы их, даже если забыла бы собственное имя; они сами оживали близ могил, под лучами Солнца Мертвых, как трава тянется в рост под лучами живого солнца.
Вы развейте, ветерочики,
Со могилушки песочики,
Расступись-ка, мать сыра земля!
Покажись-ка, могильна доска!
Приоткройся, полотенышко,
Покажись-ка, тело мертвое,
Тело мертвое, лицо блеклое!
Дрожа, Предслава сильнее прильнула к Эльге. Они знали слова этого призыва, сами всякий год произносили их, но сейчас было не то. Голос старухи пронзал земные глубины, и обе слушательницы помимо воли видели, как все это происходит: как развеивается земля, как появляются доски, накрывающие подземный сруб, как сползает полотняный покров с лица погребенной… Лица Венцеславы Эльга не знала и потому видела сумрачную тень, однако Предслава помнила свою бабку: когда та умерла, ей было пять лет. Черты лица из памяти исчезли, да и едва ли маленькая девочка хорошо их различала; но ожили давние ощущения, как сидит она на коленях у бабушки, гладит плотный узорный шелк ее подола, видит ее белые руки с эмалевыми перстнями, слышит звонкий голос, ощущает запах дивных греческих благовоний от белого шелкового повоя. Давно умершую бабку она привыкла считать старухой, но теперь, сама будучи взрослой женщиной, увидела ее заново и поняла: ведь Венцеслава прожила сорок с небольшим, не такой уж и старой она умерла!
Для того Эльга и позвала Предславу: тропу для мертвых прокладывает память живых, особенно кровных потомков.
Прилетите, навьи пташечки,
Вложите душу в тело белое!
Резвы ноженьки – во хожденьице,
Белы рученьки – во маханьице,
Очи ясные – во гляденьице,
Во уста да говореньице…
Боясь закрыть глаза, Эльга и Предслава смотрели на могилу. Насыпь была неподвижна, лишь траву шевелил ветер, но они как наяву видели: вот мертвая садится в своем подземном доме, вот опускает сложенные на груди руки с витыми золотыми обручьями. Вот трепещут, поднимаются ее веки, дрожат и раскрываются губы… Дух ее пробудился и был готов отвечать тем, кто сумел его призвать.
Уж ты встань, сестрица стрыйная,
Венцеслава свет Олеговна,
Уж ты встань-ка, пробудись-ка ты,
Поговори со мной, сестрой любезною,
Нам на память да на добрую,
Научи да понаставь-ка ты,
Меня, горючую кукушечку!
Ты скажи мне слово доброе,
Про беду мою злодейскую…
Убава обращалась к умершей от лица Эльги, и теперь Эльге казалось, что чужой голос выпевает ее собственные мысли. Те слова, которые она хотела бы произнести, если бы могла войти в русло этого потока. Она была уже совсем близко к нему, ясно видела его темные воды, но еще не имела отваги шагнуть в них.
– Я пришла спросить тебя о моем сыне, Святославе, – Эльга с усилием заставила себя заговорить, но собственный голос доносился до нее как из иного мира. – Я так хотела, чтобы он унаследовал удачу от Вещего, от меня… Он еще так юн, а ему приходится делать княжеское дело. Ему нелегко… едва по силам. Он чуть не погиб, был ранен, ему пришлось отступить, сражаясь за свою жизнь. Скажи, есть ли у него удача? Хватит ли ее для того, что ему предстоит?
– Всякий сын княжий мнит, будто он – как те волоты, о каких предания говорят, – ответила ей Убава, но голос ее изменился: он окреп, стал более низким и звучным, почти молодым. И без пояснений было ясно, что это голос другого существа, говорящего устами старухи. – И каждый хочет в двенадцать лет каганство Аварское на копье взять и самого кагана за своим конем приволочь. Сын твой не таков. Оно и к лучшему: будь он как те волоты, еще малым дитем сколько бы людей перекалечил, играючи! – Говорящая засмеялась. – Пусть растет, как все люди, а срок его придет. И людей погубит столько, что никому не сосчитать!
– Но у него будет удача, пусть не сейчас? – горячо воскликнула Эльга. – Что я могу сделать, чтобы помочь ему?
– Ты уже ему помогла. Не суждено тебе было иметь сына-князя, а суждено сына-волхва. Ты своей волей его судьбу переменила, но другой доли ему у Пряхи нет. Пришлось тебе своей долей с ним поделиться, и теперь у вас она на двоих одна. Чем ты сильнее – тем он сильнее. Выращивай, сестра, счастье-долю свою. Будь чиста, как звезда утренняя меж звезд, светла, как заря перед месяцем. Будь всех жен гордостью, всех мужей отрадой, всему роду русскому утешением. Корми дитя свое удачей, дай срок ему свою долю вырастить. А как он в зрелый возраст войдет, судьба пошлет ему, у кого истовую силу перенять.
– Благодарю тебя… – выдохнула Эльга.
У нее было чувство, что она обрела просимое, хотя еще не вполне понимала, в чем же оно заключается.
– Прощай…
И Убава заговорила уже своим голосом:
Видно, нет того на свете да не водится,
Видно, мертвые с живыми не становятся,
Видно, тое дело не сбывается,
Что с могилы мертвый ворочается…
Открыть ворота Нави мало – их еще нужно уметь закрыть, чтобы не выходило в этот свет то, чему нужно оставаться на том.
Старуха замолчала, у могилы воцарилась тишина, лишь ветер шумел над горой. Вновь сомкнулась земля, опустились веки над мертвыми очами, луга скрылись за облаком. Навь ушла, как отходит вода с берегов.
Эльга с трудом переводила дух, не выпуская руку Предславы. Она узнала нечто важное, что-то такое, что и сама держала в глубине души, но не могла разглядеть.
Убава пошевелилась. Эльга двинулась к ней
