Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Эльга снова толкнула Мистину, и он сел на лежанке, давая ей возможность сойти. Она соскочила на медвежину на полу и стала собирать кое-как разбросанное платье: хенгерок, застежки, пояс, чулки… Все кое-как сорванное, вывороченное… Ей было стыдно и досадно. Но внутри держалось ощущение тепла и легкости – по опыту прежних лет она знала, что эти теплые отзвуки наслаждения будут греть ее целые сутки. Ум ее был в смятении, но душу пронизывали лучи солнца, как будто она из мрачной бесснежной зимы вышла в яркую, свежую, душистую весну. И этот свет шептал: все будет хорошо. Вы живы… вы еще молоды, полны сил… И вы вместе, а вы вдвоем – это больше, чем просто два человека. Как и прежде, близость с Мистиной рождала в Эльге ощущение легкой силы и веры в близкое счастье, ощущение всемогущества, будто сама богиня жизни открывала глаза на дне ее души. А когда объятия двоих пробуждают божество, это не может быть ни ошибкой, ни бесчестьем.
Положив свои пожитки на лежанку, она обвила руками шею сидящего Мистины и снова поцеловала его. Словно говоря: я не жалею. Не жалею ни о чем ни в прошлом, ни в будущем… Эта страсть так тесно сплеталась с удачей их обоих, что без нее они не были бы собой. Она давала им силы делать все то, что с них требовала судьба.
– Но иной раз отвага заменяет удачу, а в этом я у Святши недостатка не вижу, – сказал Мистина, когда Эльга выпустила его из объятий. С неохотой поднявшись, он тоже стал одеваться. – Помнишь, как он с петухом подрался? Ему тогда исполнилось года три, а петух был чуть ли не с него ростом. Как раз тогда Асмунд из Корсуньской страны вернулся, еще до войны. С такой отвагой человек сумеет разбудить и удачу. А если нет – то хотя бы погибнет достойно и прославится в веках.
– Он у меня один! – напомнила Эльга.
– У Святши есть время подождать, пока удача проснется. Он ведь вчерашнее дитя. Лют у меня вон какой шустрый, а только на восемнадцатом году себя проявил.
– О, только не скажи этого Святше! Он ревнует к вам обоим.
– Ему досталась кровь князей и от отца, и от матери, а не только от матери, как мне. И не от бабки, как Люту. Его удача может проснуться и пораньше.
– Но пока она есть только у меня! А значит, его удача – это я! – Эльга с досадой встряхнула белое платье вдовы, будто в укор самой себе.
– Так я и говорю. Ты справишься быстрее.
– Мне придется справиться! Потому что твоего отца приемы нам не подойдут!
– А что, отцову плеть я тебе одолжил бы для такого дела! – Мистина рассмеялся. – В ней живет волшебная сила пробуждать ум в бойких отроках, проверено!
Для Эльги не было тайной, что неприязнь между ним и Святославом взаимная. Мистина отчетливо понимал, что чем старше будет становиться сын Ингвара, тем настойчивее будет пытаться подвинуть ближайшего друга матери. Рано или поздно молодому князю придется схватиться с самым влиятельным из киевских бояр, просто потому что двум медведям в одной берлоге не ужиться.
– Не думаю, чтобы Святша успел сделать кому-то дитя, – проворчала Эльга, прилаживая застежки на грудь и надевая нижнюю петлю хенгерка на иглу. – Хотя, может быть… если найти ему хорошую родовитую жену…
– У него же есть невеста – родовитее некуда.
– Дочь Сверкера – девочка, едва косу заплела. Ее если брать в дом, то года через три, не раньше… Иди первым, – видя, что Мистина уже одет, Эльга кинула на дверь избы. – Вели узнать, не проснулась ли Ута. Если нет, я лучше уеду.
Мистина кивнул и направился к выходу. У порога обернулся.
– Но ты можешь сказать Святше: в тринадцать лет боевой раны не было ни у меня, ни у Ингвара, ни тем более у Люта. Даже, пожалуй, у моего отца. На его месте я бы в этом обрел утешение.
* * *
Ночь застала Эльгу в необычном месте – на жальнике за валом Олеговой горы. Гнезда могильных насыпей начинались почти от самого укрепления и уходили к оврагам. В широко разбросанном по горам и горкам киевском поселении жилища живых довольно тесно соседили с жилищами мертвых. Всякий род, что век за веком селился на прекрасных и священных кручах над Днепром, отводил вблизи занятого под жилье участка и место для своих мертвецов. Олегова гора, Киева гора, Хоревица, Щекавица, Девич-гора – всякое жилое место через несколько поколений оказывалось окружено мертвой стражей с ее невысокими, но крепкими твержами. Чтобы от одного обитаемого места попасть в другое, нужно было миновать его посмертное предградье. Тропы между гор не раз проходили через жальники, что напоминало всякому о необходимости взаимного уважения – ведь чуры здесь, на страже. В поминальные дни воздух над горами звенел от причитаний и окликаний. И те немедленно достигали неба – ведь здесь, в Киеве, небо ближе к земле, чем где-либо на белом свете. Потому и стремятся сюда сильнейшие из всякого племени – славяне, хазары, русы, – те, кто желает и смеет жить прямо перед взорами богов.
Близ Олеговой горы хоронили ее обитателей – как простых, так и знатных. Здесь была высокая могила самого Олега, а вокруг – тех из его жен и детей, что умерли в Киеве. Эльга бывала здесь не менее двух раз в год. На Весение Деды они приходили сюда с Ингваром, Святшей и всем двором: меж могил расстилались кошмы, раскладывалось обильное угощение, кто-то из искусников – братьев Гордезоровичей – садился с гуслями у подножия могилы и пел славы Вещему и его дружине. Прочие угощались вареным мясом черных баранов, уделив мертвым их долю, пили пиво и вареный мед, потом плясали, боролись, делясь с мертвыми своей живой силой. А в Осенние Деды Эльга, как хозяйка дома, приходила сюда и приглашала родичей из Нави пожаловать в гости, за накрытый для них стол в гриднице. Так повелось издавна: живые и мертвые поочередно навещают друг друга, общей трапезой подтверждая свое единство.
Сегодня Эльга пришла просить о помощи. Тревожить со своей заботой самого Вещего она не решилась и надумала, после долгих колебаний, обратиться к его дочери Венцеславе – матери Олега-младшего. Эльге Венцеслава приходилась первой стрыйной сестрой[366], но была старше ее на тридцать лет – на два женских поколения. Умерла Венцеслава на шестом году княжения
