Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Шли весь день. Уже в сумерках вдали замерцали огни сквозь заросли. Там был берег Ужа, а на нем костры Святославова стана. Кияне отдыхали после волока, чтобы утром тронуться в дальнейший путь…
Древляне костров разводить не стали. Усталые, с промокшими ногами, пропотевшие, сели прямо на землю. Жевали в полутьме копченую дичь и вяленую рыбу. Все оголодали за последние дни – для охоты не останавливались, боясь потерять время, питались рыбой ночного улова да корневищами рогоза. Но сейчас и это было не важно. Давным-давно затеянное дело вот-вот должно было принести плоды.
На развед Коловей отправил самых ловких. При почти равном числе и превосходстве русов в вооружении главной силой древлян была внезапность. Заприметь Святославовы дозорные хоть одно подозрительное шевеление ветки – и пропало все дело, усилят ночные стражи, лягут спать в доспехе и с топорами под рукой. Как той зимней ночью, когда Величар напал на стан Мистины Свенельдича напротив Искоростеня, но застать врасплох не сумел и сам получил копьем в бок. За другой конец копья держался Лют Свенельдич…
Далята в разведчики не годился по несдержанности нрава, поэтому пошел Берест. Накрывшись с головой бурой свитой, слившись с темной лесной землей, он подобрался к берегу Ужа и ползком двинулся к русскому стану. Остановился шагов за двадцать, высматривая дозорных. Берег здесь делал изгиб, так что Берест, пробравшись на мысок, увидел перед собой пятерых дозорных с ближнего края и весь стан – почти как на ладони.
Вон они где… Катки, больше не нужные, горят в кострах. Над водой хорошо слышны голоса – разговоры, смех. Этим таиться не от кого. Даже вроде доносится перебор гусельных струн. Десятки лодий лежат вдоль реки, пара дозорных вглядываются в дальний берег. За лодьями широкая поляна, очищенная от растительности и утоптанная: Свенельд всегда здесь ночевал после волока. В середине самый большой шатер из белой плотной шерсти, возле него на высоком древке развевается красный Святославов стяг с белым соколом. Дымит длинный костер, над ним висит в ряд пять или шесть котлов. Поднимается пар, витает запах вареной рыбы. Пузатый бородач надзирает, упирая руки в поясницу, какой-то отрок доливает воду ковшом, чтобы каша не подгорела. Вдоль края поляны расставлены еще с десяток шатров, но, судя по брошенным на землю пожиткам, кошмам, шкурам и щитам, немалая часть людей ночевать собирается прямо под открытым небом.
Близ воды было шумно: многие пошли купаться после тяжких трудов на волоке, чтобы смыть грязь, пот и раздавленных комаров. Слышался плеск, крики юных голосов.
Затаив дыхание, Берест напряженно осматривал стан, скользил взглядом по головам и лицам. Так хотелось убедиться, своими глазами увидеть…
И наконец он нашел. Узнал по светлым волосам: ни кольчуги, в которой Берест увидел Люта в Малине впервые, ни чешуйчатого греческого доспеха, в котором тот явился на их последнюю встречу в Туровце, на нем сейчас не было. Не было совсем ничего. Свенельдич-младший, кровный враг Береста, у него на глазах вышел из воды, остановился на песке, стал выжимать воду из длинных волос. Берест разглядел даже яркий шрам на правом плече – видно, с зимы.
Будь при нем лук – снял бы одной стрелой. С сорока шагов и отроча не промажет. Но еще не пора. Придется ждать до ночи. Бересту мерещился запах крови и гари – мысль о них была для него неразлучна с образом Люта Свенельдича. Огонь костров отражался в его глазах, как память о пламени деревских пожаров.
* * *
Лют одевался у себя в шатре, когда услышал снаружи раскаты хохота. Судя по звонким голосам, веселилась юная дружина князя. Держа в руке свежую сорочку – последняя такая осталась, хотя усердными трудами жен-рукодельниц у Люта их имелся хороший запас, – он вышел поглядеть, чем забавляется «щенячья рать», как этих отроков называли между собой Ингваровы гриди.
Отроки тоже искупались, а теперь столпились возле Божатки. Из всех взятых в поход сорочек у него осталась чистой только одна – и та шелковая, красная. Когда-то боярин Острогляд, его отец, привез ее в числе добычи из Греческого царства. Изначально она была обшита золотым тканцем с мелкими самоцветами и отделана узорным шелком, синим с голубым. Острогляд очень ее любил, и вместе с ним она побывала на множестве застолий. Ну а поскольку Острогляд, человек широкой души и открытого нрава, на пиры ходил не за платьем следить, то многие из этих пирований оставили на красном шелке следы в виде пятен – подробное сказание о том, каково на Руси есть веселие. Вот это жареного барашка с чесноком у Живибора подавали, это с послами греческими у княгини сидели, вино пили, это – моя боярыня свинину жарила на имянаречение Буяшки, вот тут гусь с подливой был такой уж вкусный… К тому же Острогляд все прибавлял дородства, и однажды любимая сорочка на нем затрещала и лопнула. Тогда Ростислава спорола золотые тканцы и отделку, а саму сорочку ушила, убрав самые замаранные места, и переделала для сына. А Божатка, собираясь в первый настоящий поход, на всякий случай взял ее с собой. Как знать, куда занесет жизнь походная, может, выпадет случай какой…
– Опа! – пока Божатка приглаживал мокрые волосы и оправлял пояс, перед ним остановился Игмор, красный от солнца и по обыкновению растрепанный. Вот уж кто мог бы вместо рубахи напялить мешок из-под зерна и не заметить разницы. – Экий ты нарядник! Куда собрался-то, в поход или на свадьбу?
– Уж ясное дело, тебе такого богатства и во сне не увидать! – не растерялся Божатка. – На тебя хорошую одежду надеть – все равно что на порося! В первой луже искупаешься!
– Да уж Богомысл Остроглядович у нас рода знатного, ему невместно в простой рубахе ходить! – подхватил Добробой.
– Истовое слово! – Божатка ткнул в него пальцем. – Мой пращур сам видел, как Кий Змея в плуг запрягал! Так неужто я такую рванину надену, в какой ты таскаешься?
– Еще скажи, узду подавал! – загомонили отроки.
– Подковы на лапы приколачивал!
– Да что вы разумеете, голытьба! – Божатка приосанился. – Кланяйтесь мне, смерды!
– Глядите, парни! – завопил Святослав, наблюдавший за перепалкой. – У вас новый князь! Кланяйтесь,
