Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

истину умники трактуют по-разному. Скажешь им «белое», и они облачат твои слова в одежды прекрасных речей, произнесёшь «чёрное» – уверят своим краснобайством всех вокруг, что так и есть на самом деле. У истины много лиц, повелитель. Легко замечать заблуждения других, но трудно заметить свои. А правители часто любят разбираться в ошибках подданных, но скрывают при этом собственные упущения, как пойманный вор старается упрятать отмычку в рукаве. Вы, повелитель, обвиняете нас в отсутствии мужества, но забываете о том, что урусы едва не взяли Казань! Это не мы, господин, стояли под стенами Москвы, это воины князя жгли наши дома и убивали казанцев. Вам хочется потешить своё самолюбие, великий хан, отчего же вы не потешили его на поле битвы?! Почему там вы не показали народу, которым правите, свою силу, мужество и доблесть?!

Сановники притихли, они не могли понять, чего же желает улу-карачи, а Булат-Ширин продолжал, храня на лице непроницаемое, холодное равнодушие:

– Вы желаете заявить московскому государю о своих требованиях – заявляйте, повелитель! Но помните: ненасытное честолюбие помрачает ум, и помрачённый не замечает грозящих ему опасностей.

Ширинский эмир спустил ноги с сидения, поднялся и, не глядя ни на кого, покинул заседание. Волнение охватило вельмож великого дивана, они принялись яростно спорить, порой не замечая, что противоречат собственным речам и думам. Одна лишь ханбика Гаухаршад продолжала дремать на своём широком кресле, подобрав под себя ноги в расшитых туфлях. Она словно не замечала царившей вокруг суматохи и, казалось, мечтала только об удобной постели и мягкой подушке.

На следующее утро гонец повёз в Москву письмо, которое содержало требования молодого хана Сафа-Гирея. С посланием этим согласились не все эмиры, но перечить открыто не стали. Втайне каждый думал: «Если великий князь согласится с условиями повелителя, в том будет и наша победа. А разгневается – всегда можно заявить о своём несогласии с произволом молодого хана».

Ханбика Гаухаршад окончательно переселилась в столицу. В имении, где она прожила около двадцати лет, теперь оставались лишь старый управляющий, прислужницы, неугодные госпоже, садовник и старик-привратник. Ханбика напоследок выглянула из возка: кованые ворота имения медленно закрывались за ней. Старый привратник качал трясущейся головой, его узловатые пальцы тянули створки ворот из последних сил, и они поддавались ему со скрипом. Имение, которое отошло Гаухаршад по наследству от единственного брака ханбики, уходило в прошлое. Оно казалось ей отныне таким же старым, разваливающимся стариком, как этот ненужный ей раб-привратник.

В Казани Гаухаршад ожидал роскошный дворец, отданный в её полное распоряжение старшим братом – ханом Мухаммад-Эмином. Этим дворцом некогда владел отец. Гаухаршад всегда с завистью посматривала на плотно захлопнутые ворота Кичи-Сарая[128], на его высокие стены, за которыми цвели и благоухали сады, в миниатюре повторяющие ханские. Гаухаршад слышала от близких отцу слуг названия самых роскошных уголков – Аллея Павлинов, Розовый Сад, Беседка «Закат солнца». Повелитель Ибрагим проживал в этом дворце, будучи солтаном, вторым сыном правящего хана Махмуда. После воцарения Ибрагима на троне Казани Кичи-Сарай опустел. В нём хозяйничали лишь слуги, которые следили за порядком в большом доме, и садовники пестовали сад, словно в любую минуту ожидали появления господина. Увы, долгие годы никто не переступал порога роскошного дворца. Мухаммад-Эмин в своём завещании отписал Кичи-Сарай ханбике Гаухаршад, как последней представительнице угасшего рода Улу-Мухаммада. Но и она не сразу осмелилась переселиться сюда. Ей было покойней проживать в имении и наблюдать за интригами столичных вельмож издалека. Гаухаршад казалось выгодным сохранять лицо затворницы, которую не интересовали государственные заботы. Она посещала заседания дивана со скучающим и равнодушным видом, и многие были обмануты видимостью её равнодушия. Ханскую дочь воспринимали как почётную реликвию старого рода, единственное живое упоминание имени основателя страны.

Но в эти решающие для Казанской земли дни она пожелала выйти из тени. Дворцовые битвы звали деятельную госпожу. Время тайных интриг уходило в прошлое. Ханбика решилась показать всему дивану и народу, кто правил ими, и как часто она стояла за спиной тех, кто принимал судьбоносные решения для страны. Гаухаршад въезжала во дворец, которым владел её отец. Этим шагом она желала показать всем казанцам, что ханбика жива и достойна восседать рядом с повелителем, что её слово – это не слово женщины, а глас государственного деятеля. Никто ещё не знал о её переезде в Кичи-Сарай, могущественные карачи и благородные придворные готовились к церемонии встречи московского посла. Этому послу казанцы должны были дать присягу в вечной верности. И то было переломное время для всего Казанского ханства[129].

Глава 18

Боярский сын Иван Полев – посланец великого государя Московского въезжал в распахнутые ворота Казани. Русский посол был переполнен важностью. Могучего жеребца, который нёс на своей спине боярского сына, с головы до хвоста покрывал красный бархатный чепрак с серебряными кистями. Сам Полев казался необъятным из-за нагромождения пышных одежд, богатой шубы и высокой собольей шапки. Он посматривал свысока на согнанный для его встречи народ. Расторопные нукеры тыкали казанцев кнутовищами плетей в спину, шикали сердито:

– Кланяйтесь, кара кешелэр![130] Склоните головы!..

Позади Полева вперемешку с посольской свитой торопились занять место ханские сановники. Они встретили боярского сына ещё за городом. От реки сопровождали посла радостной гурьбой, но у ворот оплошали и не добились того порядка, какой следовал соблюсти при въезде важного московита в город. Самые знатные из вельмож – казанские эмиры дожидались Полева на Ханском дворе. Впереди всех стояли улу-карачи Булат-Ширин, сверкавший золотом одеяния и блеском дорогого оружия, и ханбика Гаухаршад, закутанная в меха и покрывала.

Повелитель вышел на крыльцо в тот момент, когда Полев опёрся о покорно подставленные плечи конюшего и спустился с коня. Губы Сафа-Гирея скривились в презрительной усмешке. Взгляд хана не упустил никого: ни озябших на ветру эмиров, терпеливо дожидавшихся посла, ни тех, кто давился сейчас в воротах, спешил оказаться поближе и показать свою преданность. Казанский господин обернулся к верным ему придворным и военачальникам, блеснул жёстким взглядом.

– Вы только взгляните, благородные аксояк[131], на этих вельмож, чьи предки от стыда за них посыпают свою голову пеплом и бьют в грудь от горя. Как может великий Аллах допустить такое поругание над казанским народом?! Взгляните, кто правит этой Землёй?! Здесь лисы, трусливые зайцы, степные шакалы, прячущиеся за спину других, и робкие воробышки, которые ожидают крошек со стола московского князя!

Сафа-Гирей резко рассмеялся. Короткий, гневный смешок его вспыхнул и погас, как лучина, брошенная в воду. Хан уверенной ногой ступил на заснеженную землю двора, указал