Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

– Конечно, так, великий царь, не взять, если крепость стоять будет! Но хорошую крепость построить, время надо немалое.

– Вот о том и подумаем, соберём совет! – загорелся молодой господин. – И ты будь со служилыми князьями-татарами, хочу и их слово послушать.

На совет собрались спустя час. Кроме русских воевод прибыли касимовский хан Шах-Али и казанские эмиры Костров, Чапкын-Отучев, Бурнаш. Оглядев суровым взором татарских военачальников, Иван IV спросил:

– Отчего не все здесь, где царевич Едигер?

Служилые князья поникли головами, осмелился ответить только один Шах-Али:

– Прости, великий государь, не досмотрели. Ночью царевич со своими людьми снялся с места ночёвки и сбежал.

Царь, подскочив, опрокинул походный стол, затопал в ярости ногами:

– Догнать изменника, изрубить на куски!

Возразить в этот раз посмел лишь князь Бельский:

– Поздно, государь, они всю ночь шли. А потом Волга им – мать родная, где угодно укроются.

– Может, они в Казань подались? – робко вставил своё слово воевода Лопатин.

Царя Ивана это предположение разгневало ещё больше. Вдоволь накричавшись, он покинул шатёр. В безмолвном молчании шли за ним воеводы, поодаль отдельной кучкой татарские князья. Вышли на берег. Молодой царь криво улыбался своей тайной мысли.

– В следующий раз будем умней, – произнёс он уже спокойно.

А военачальники боялись и переспросить, что имел в виду государь: бегство ли Едигера или неудавшийся поход на Казань.

– Взгляните на этот остров, – наконец промолвил Иван, указав рукой. – Повелеваю выстроить здесь крепость. И быть ей нашим оплотом в землях казанских.

Воеводы оживились, принялись предполагать, как много преимуществ даст русская крепость под боком у казанцев. Вступили в беседу и татарские князья, подали мысль, как возвести крепость в наикратчайшие сроки.

– Остругать брёвна да возвести стены можно в Угличе, – говорил за всех эмир Костров. – Я там часто бываю, великие мастера такого дела имеются, сам заказы давал. А оттуда летом можно сплавить готовые брёвна на стругах и плотах. Если всё проделать с умом, крепость родится за несколько дней. Казанцы и опомниться не успеют, как под боком вырастет острог.

С берегов реки молодой царь отъезжал в приподнятом настроении. Здесь, на Круглой горе, в устье Свияги суждено было родиться русскому оплоту – крепости, приведшей Москву к будущим военным удачам.

Глава 10

Медленно, но верно оживала столица после сокрушительного нашествия московитов. Люди не могли поверить, что грозный царь со своими воеводами отступил от города и отправился восвояси. Но шли дни, и жизнь всё явственней напоминала о себе: в слободах и посаде раздавалось звонкое тюканье топоров; от лесов, окружающих Казань, потянулись возы со свежесрубленными брёвнами. Горожане заново отстраивали порушенные и сожжённые во время осады дома. Оживали и базары. Торговцы, попрятавшиеся со своим товаром где придётся, опять раскрывали свои лавки и лабазы. Всё громче и уверенней звучали на базарных площадях голоса зазывал.

Шли восстановительные работы и в цитадели. Где-то пушечным ядром повредило угол эмирского дворца, где проломило стену Ханского двора. Сноровисто работали мастера-камнетёсы, они спешили залатать зияющие раны города, чтобы ничто более не напоминало о пришествии врага. Молодой камнетёс Хасан всё утро подвозил тачку с камнями к крепостной стене, где опытные мастера заделывали большой пролом. Мастера спешили, поторапливали Хасана, но как ни старался камнетёс, не мог не отвлечься на уличные происшествия. То разглядит юноша важно шествующих в медресе мюридов, то отряд всадников, вихрем пронёсшихся по площади, а то девушку, закутанную в покрывало, с глиняным кувшином на плече. А в другой раз остановился он полюбоваться белокаменным тюрбе. Красиво и величественно было творение рук казанских зодчих. Эта ханская усыпальница – последний приют правителей Казанской Земли – своими формами напоминала едва распустившийся бутон редкостного цветка. От приюта ушедших в мир иной глаз скользил к многоярусной, ступенчатой башне, это на её тёмно-красном фоне раскинулось белоснежное тюрбе. Дозорную башню достроили по велению казанской ханум, и она возвышалась теперь над всей Казанью. Стройный шпиль пронзал небо, словно могучий богатырь встал на охрану родного города и устремил ввысь остриё крепкого копья. Вскинув голову, камнетёс обозревал могучие ярусы башни, которые с неожиданной лёгкостью для своей мощи убегали ввысь. Он знал: казанская госпожа часто любила подыматься на верхнюю площадку этой башни, чтобы с высоты птичьего полёта полюбоваться любимым городом. Там, наверху, и сейчас стоял дозорный казак, следивший за окрестностями столицы. Суровой своей неподвижностью он напоминал, какие тяжёлые времена переживает сейчас ханство. Но в те часы, когда сюда приходила ханум, старший караула незаметно удалял дозорного, чтобы госпожа могла остаться одна со своими думами. А думы Сююмбики в эти мгновения устремлялись к Сафе. Здесь на немыслимой высоте она словно оказывалась ближе к небесам, где нашла успокоение мятежная душа её супруга. Она говорила с ним о своей любви, об одиночестве, о том, как ей не хватает его.

– Видишь, Сафа, – шептала она, – чтобы стать ближе к тебе, подняла я ступени башни. Если б смогла, достала бы до неба. Для моей любви нет преград, Сафа…

А камнетёс всё возил тяжёлую тачку мимо эмирских дворцов, восьмиминаретной мечети и белокаменного тюрбе. У высокого сводчатого входа в усыпальницу застыл караул крымских гвардейцев. Один из них цыкнул на залюбовавшегося каменными узорами мастера:

– Пошёл прочь, плётки захотел?!

Только сейчас смутившийся камнетёс заметил скопившуюся у входа челядь, которая дожидалась свою госпожу. Знать, казанская ханум из башни спустилась поплакать на могилу любимого мужа, а в этом святом деле не должен мешать никто.

Склонившись прямо на холодные плиты усыпальницы, безмолвно сидела Сююмбика у двух каменных надгробных плит. На одной вилась искусная арабская вязь вырезанных в камне слов – здесь уже год, как покоится её Сафа. Сюда, когда придёт её срок, хотела бы лечь рядом с любимым и она. Покоилась бы под такой же каменной плитой, чтобы не только души, но и прах их был близко – сердце к сердцу. Только и подумать она не могла, что следующей плитой в этой усыпальнице будет не её, а вот эта, на которой искусные камнерезы пока успели вырезать только два слова «Гаяз-солтан». Не было больше на свете её маленького воина, защитника, привязавшегося к ней всем сердцем.

Сююмбика с трудом поднялась с каменного пола, ощутила, как сотни иголочек впились в затёкшие ноги. Она опёрлась о влажную равнодушную стену, окинула прощальным взглядом место последнего пристанища двух дорогих ей людей.

– Как мне тяжело без тебя, Сафа! – не выдержав, простонала женщина. – Кругом одни враги! И даже те… – она с горечью усмехнулась, –